Принц Папа Жан

БЕЗУМНАЯ СТРАСТЬ

1.

Грешник познаёт боль. Наслаждение сменяется для него гнетущей внутренней пустотой, но он уже изведал трепет любви. Любовные муки и сладострастие иногда лишают грешника свободы и в то же время могут одарить его новым, эфирным чувством, столь стремительным и ярким, что он воспаряет в небо подобно птице.

2.

Мне исполнилось тридцать три, когда появилось ощущение, что я распят на перекрёстке своей судьбы. Наверное, не случайно, если вообще уместно здесь говорить о случайности, я возжелал Её — хотя, возможно, это вожделение жило во мне с рождения. Наверное, и рисовать я мечтал лишь где-то в недоступных глубинах сознания, никогда серьезно не относясь к своим упражнениям с масляными красками. И теперь я спрашиваю себя, почему и за какие грехи я оказался на Голгофе в Христовом возрасте, в котором само существование становится философией, поначалу очаровывающая и притягивающая, как видение, но постепенно обращающаяся хлебом насущным и жаждой жизни.
Внезапно я испытал необъяснимое эротическое волнение перед пустым полотном и мягко тронул его кистью, словно коснувшись женской кожи. Сильное, страстное, убийственное возбуждение охватило меня с ног до головы. Всё вокруг поменяло цвет. В единый миг я был обречён. Обречён встретить женщину, ставшую моей трагедией и моим самым сильным желанием. Женщину — демона и ангела в одном лице. Женщину именно такую, какую хотел любить. Но будущее искушение ещё было глубоко скрыто под покровом тайны, оно напоминало девственно-белое полотно, которого ещё не коснулась рука художника.
“Папа Жан”, — прошептал я сам себе – “ Остановись, пока не поздно”. Но………
Ледяной трепет…Возбуждение… Снова озноб ужаса…Возбуждение… Рука с кистью дрожала перед полотном. Я захотел еще раз прикоснуться к нему, уже заранее зная, как дорого это мне обойдётся, ведь грешник, познавший боль, готов втридорога заплатить за наслаждение. Голый холст завораживал. Вдруг неожиданно видение возникло на нем: появилась темная гора, и на ее фоне — обнажённая девушка, которая и желала, и боялась меня. Она соблазняла, и сама хотела быть соблазненной.
Очевидно, что она еще сохраняет целомудрие, но это лишь обостряет аппетит, подобно рюмке аперитива. Её раскрытые губы будто говорят мне: «Не могу сделать это», но я вижу, что облик ее безмолвен, и вместо того, чтобы сказать что-то, она плавно приближается ко мне, чувствуя, что я боюсь ее горячего прикосновения. Она просто пытается сказать мне: «Не могу сделать это, пока твои губы молчат». Опьянённые уста приближаются, они набухли и полны бесовской нежности и сладости. Бездна неизбежна, и в ней нет возможности выбора. Моя воля парализована. Сотни крошечных питонов скользят по коже, превращаясь в сгустки нервных узлов, готовых задрожать от малейшего дуновения. Мой мозг на грани кипения.
Губы касаются меня. Свершилось. Я ступил на новый жизненный путь. В сущности, с этого момента для меня и началась настоящая жизнь, в которой я испытал переоценку ценностей и приобрел для себя истинные идеалы, навсегда отринув ложные. Я понял, что столь осторожным касанием кисти полотна осязаю не все тело женщины, а лишь малую его частичку, крохотный нежный сосок. Мой член стал подниматься. И тут, уже возбудившись, я ужаснулся от произошедшей с моим миром катастрофы. В один миг я потерял представление о том, кто я есть. Это напоминало демоническое наваждение. Казалось, еще немного – и моя невменяемость неизбежна.
Треножник, краски и пустой холст принадлежали моему другу, известному болгарскому художнику Николаю Гешеву, умершему месяц назад. Я являлся тогда его меценатом и очень любил его. Праздные ныне вещи, печальные и грустные, напоминали мне о том, что храм моей жизни не достроен, и они спасали меня от этой печали, вдохновляя и указывая мне направление. И я часто выпивал рюмку-другую, как некогда с моим покойным другом, но при этом ни одного раза у меня не возникало желание рисовать. Ещё за день до всех событий рисование казалось мне кощунством.
Во мне что-то нарастало и поднималось — ощущение, явно похожее на зов бунтующей плоти. Я почувствовал Её присутствие — и во мне все еще больше смешалось. Она что-то прошептала, схватила кисть и прикоснулась к полотну, приоткрыв при этом свою наготу. Я весь задрожал, покрывшись холодным потом. Рука тряслась в судорогах на расстоянии толщины листа бумаги от полотна. Я не смел к нему прикоснуться, но не был в состоянии и сдержать порыв. Жар сексуального возбуждения охватил меня с ног до головы. Как при любом предчувствии новой любви, это было болезненно и сладостно, но на сей раз приливы адреналина одурманивали куда крепче. Я уже не чувствовал ног, видя в лесу обнажённую незнакомку, чьи губы всё ближе приближались ко мне. Я желал её, и не желал в то же время. В конце концов, я произнёс: «Не могу сделать это».
В немом содрогании я взмолился: «Прикоснись ко мне, дорогая! Это счастливый сон!» «Просто сон!», — ответила она, томная и опьяненная эротическим ароматом. Я пожирал глазами картину, где была Она, загадочная, с чуть приоткрытой грудью, и замер перед ней в таком сильном возбуждении, какого не испытывал никогда. Нечто ужасало меня, и я очертя голову бросался в это Нечто, не понимая его сущности.
«Кто ты?» – все, что я успел прошептать, прежде чем началось долгое путешествие во времени и в пространстве. Не помню, рисовал я или не рисовал, но реально становился к ней все ближе и ближе, не замечая того. Губы плавно приблизились к раскрашенному холсту, и передо мной что-то раскрылось. Это Материнская утроба. Я родился. И был снова младенцем. Младенцем, голодный рот которого утонул в материнской груди. События развивались с головокружительной быстротой. Время ускорило свой ход, и жизнь летела теперь со скоростью спортивного автомобиля последнего поколения. Мои жадные губы снова впились в грудь, но вдруг я перестал быть младенцем, и материнская грудь плавно превратилась в грудь любимой женщины. Той самой, которую я встретил, при виде которой не устоял от соблазна ее нарисовать.
Я ласкал её грудь, а она стонала в полубезумии и беспрестанно отвечала на мой вопрос: «Это Я! Это Меня ты сделал женщиной! Это Я! Это Я стала женщиной в твоих руках! Это Я!». Луч потерявшего последний рассудок лунного света подобно мечу пронзил грудь, которую алчно терзали мои губы. Вместе с ней он пронзил и меня…….
Все это происходило в моём ателье, и прошло несколько лет с того памятного для меня вечера, когда я решил начать рисовать. Я отнял губы от груди, подобрал кисть и пририсовал над грудью Луну. Лунный оргазм в полнолуние, за ним следует новолуние, а после — тьма….
Я уже знал, что она из себя представляет, и чувствовал, что мы скоро расстанемся, но был не в силах, не хотел, да и боялся себе в этом признаться. Звали её Ирина, а я был уже известным художником — Папой Жаном. Тогда я разглядел её истинно такой, какой она была:
Излучающей женскую силу!
Разрушающей и созидающей!
Женщиной, которая рождает и которая убивает!
Той, чьи пальцы излучают сияние!
Той, которую я почувствовал и увидел перед первым полотном.
Она приснилась мне после первой встречи с Материусом Розенкройцером, она так тревожила и вдохновляла меня в последние дни, она ходила по мосту над бездной.
Природа одарила Ирину каштановыми волосами, тонкой нежной кожей, длинной шеей. Она походила на изваянную Фидием гетеру: сочные губы, чувственные и жадные до бесчисленных поцелуев, впалые скулы гималайской жрицы, загар таитянской девушки и аура, стремящаяся вверх подобно Вавилонской башне. Прекрасные груди, живущие жизнью, похожей на гармоничную мелодию бескрайней природы. Поступь, сравнимая с походкой балерины. Изящные возбуждающие полушария бюста, не скованные корсетами и соски, расцветшие под блузкой, как сочные смородиновые ягоды. Совершенная осанка манекенщицы, только что сошедшей с подиума. Стройный стан молодой березки! Хрупкость хрустальной вазы, рассыпающейся от малейшего прикосновения к ней. Глаза, излучающие свежий, дразнящий, и в то же время очень глубокий взгляд.
Метафора из плоти! Метафора всеобщего вдохновения и всепобеждающей женственности! Касаясь её своими пальцами, я чувствовал, как энергия приливает к моим членам, и сразу чуть отходит назад, чтобы затем нахлынуть с новой силой.

3.

Я выстрадал все, что пережил с Ириной, в дни создания картины «Два образа над бездной», имеющей и другое название — «Наше единомыслие». Она стала тринадцатой в цикле «Единомыслие», начатом мной еще в раннем творческом периоде. Я рисовал легко и вдохновенно, с чувством удовлетворенности, опьянения и лучезарности, и образы моих друзей сливались на этой картине с образами их любимых. И, воссоздав на холсте их любовь, тепло которой проникло в меня, я отдал частицу себя влюбленным, чей облик был запечатлен на полотне, и эта моя частица была полна свежести, чистоты и святости, переданных этой любовью. Назвав изображенных на картине «Влюбленные», я слил их образы воедино: лица незаметно переходили одно в другое, и двое влюбленных таким образом становились одним существом. Итак, я нарисовал: Люси и Криса, Ивана и Гери, Диляна и Кали, Стивена и Дею и т.д. Всего было семь портретов, когда я почувствовал, что скоро придется рисовать и свое лицо, сливающееся с лицом Ирины и, в то же время, отдаленное от него. С горечью я осознал, что единомыслие не означает единосуществования, и единое существо, такое, как влюбленные, может жить в противоречии с самим собой, в двух разных измерениях. После я нарисовал Александра и Роси, Румена и Веси, и портретов стало двенадцать, а маэстро Папа Жан все ещё оставался без своей Ирины. Фатальный тринадцатый номер цикла выпал на мою долю. Роковое число по жребию опять досталось мне.
«ЕСЛИ ТЫ — ФАТАЛЬНАЯ ЛИЧНОСТЬ, ТО ТЫ ФАТАЛЕН В КАЖДЫЙ МИГ СВОЕЙ ЖИЗНИ. ФАТАЛЕН КАЖДЫЙ ШАГ, КАЖДЫЙ ДЕНЬ НЕДЕЛИ И КАЖДАЯ ЦИФРА!
ЕСЛИ ТЫ ФАТАЛЕН, ПЕРЕСТАНЬ ДУМАТЬ ОБ ЭТОМ!
ЕСЛИ МОЖЕШЬ, ПРИМИ ЭТО С ДОБРЫМ ЧУВСТВОМ, ПОСМЕЙСЯ НАД ЭТИМ! ЕСЛИ У ТЕБЯ ЕСТЬ СИЛЫ, БОРИСЬ С ЭТИМ! ЕСЛИ У ТЕБЯ ЕСТЬ РАЗУМ — ПОБЕДИ НЕУДАЧУ!»
Я растворил в палитре краски земли, краски тела, цвета платины и превратил все в цвет ночного заката, старого золота и чернозема, цвет моря и цвет воздуха, цвет старого вина и цвет крови, голубиный цвет и цвет луны. Я искал подходящий раствор, чтобы воссоздать Её тень. Искал цвет совершенной смуглости, цвет кипящей жизни. Мне нужен был цвет ревности тореадора и цыганских ритмов, видений Гогена, цвет дней, проведенных на экзотических берегах, и, наконец, цвет жизни тела, благословленного солнцем, цвет изящной гармонии этого сосуда, в котором сокрыт беспокойный, глубокий, мятежный дух.
Образ Ирины вместил все эти цвета. Окутанный и благословленный красотой её нежной загорелой солнечной кожи, дух Её всегда путешествует по разным измерениям, от одной категории несбыточного к другой и колеблется на метафизическом пороге бытия. Её присутствие было, как алая заря июльским утром, волнующим и сладостным, как нежная кожа женщины в ожидании ласк. В ней слились во взаимодействии и симбиозе дух постоянной борьбы и утонченная красота. Такие, как она рождаются по одной на миллиард. Они рушат империи и умирают, как Клеопатра, от укуса змеи. Они вкушают плод познания с теми, кого любят. Как мужчины, они побеждают в битвах, как женщины могут погубить. Они вдохновляют, как кумиры. Она и была моим кумиром. Её личность создана генетикой тысячелетий, чем-то одарил ее Бог, что-то добавил Дьявол — точно в духе Фидиевских статуй. Она непостижима во все времена. Её высокое чело с ярко выраженными лобными очертаниями говорило о том, что она — мыслящая личность.
Совершенный нос римской богини, изваянной из мрамора. Образ несколько современный, несколько героичный, но, прежде всего, женственный. Очень возвышенный, но не чуждый нежности. Таких как она древние скульпторы не могли ваять из камня: глаза, по-азиатски удлиненные, вечно удивленные, всегда широко раскрытые, чей привлекающий взгляд не излучает строгости, свойственной древним экзотическим образам, глаза цвета натурального кофе с возбуждающей теплотой.
Однако, когда я увидел её по приезду из Америки, ее глаза поменяли свой цвет на сине-зеленый — она носила контактные линзы.
“Я похожа на лягушку?”, — смеясь, спросила она.
“Ты похожа на кошку, которая мурлычет, ластится, но может и выпустить свои коготки”, — ответил я.
Её глаза по-детски широко раскрылись от удивления, я тоже рассмеялся, не выдержал и обнял её:
“С такой женщиной не заскучаешь”.
После я нарисовал ее глаза, кофейный цвет которых переливался с зеленым. Косметика преобразила её истинную сущность. Она была женщиной, и, в то же время, полудевочкой, которая все ещё желает родиться мужчиной — может быть, из-за её звания профессора философии и невзирая на её вселенское прозрение в книге «Тело Бога». Поддавшись наитию свыше, она захотела перекроить божественную красоту эстетики и приспособить её к своему времени.
Ей шёл зеленый цвет глаз, но этот цвет придавали им кружочки стекла поверх зрачков. Почти неуловимый акцент в мелодичном голосе тоже казался стеклянным. Естество, покрытое утонченностью — и борьба между ними. Я чувствовал, что тоже покрыт стеклом, что смотрю только сквозь это стекло, и что она, в свою очередь, видит меня, спрятанного под этим колпаком. Я смотрю, как наши руки соприкасаются, как сливаются в поцелуе губы, но между нашими руками и губами все та же стеклянная преграда. Я перелил кофейный цвет в зеленый, и глаза её заиграли в непостижимой пестроте красок. Тогда я подумал про себя: «Как она прекрасна, выразительно дуалистична, игрива, по-человечески божественна, чувственна и разумна, интеллектуально — легкомысленна, с крупинкой сумасшествия, и все это — Она».
И сейчас, когда я стою перед ее портретом, а она так далеко от меня, я начинаю понимать её.
“ Ирина!” — восклицаю я, и ее голос внутри меня отвечает:
“Понимаешь, Жанино, моя жизнь — это не только жизнь собственная, но и заимствованная, моя сущность – не только моя личная, но и часть всемирного бытия, моя красота естественна, но она сообразуется с эстетическими вековыми канонами. Я люблю тебя, но то, что составляет меня, столь огромно и хаотично, что мое сердце не может вобрать в себя только одного человека. Видишь ли, Жанино, в моих глазах всегда были белизна и зелень, человеческая и божественная одухотворенность. Мой естественный кофейный цвет глаз соперничает теперь с привнесенным извне цветом листьев, и эти два цвета преображаются в непостижимую пестроту, в которую ты влюблен. Ты любил и будешь меня любить именно за мою многогранность. Ты всегда сможешь владеть мной, и в любой момент можешь потерять. Если завладеешь миром, то погубишь душу, которую ты любишь. Если владеешь душой, то не владеешь миром. Я сама полностью не принадлежу себе, но всегда собираю себя воедино, ищу, классифицирую, приукрашиваю, открываю себя каждый день, ежедневно обрекаю себя на гибель, раскрывая себя, рассеиваюсь в пространстве и догоняю себя в бесконечности. Ты захотел полностью владеть мной и этим меня погубил”.
Я нарисовал ее губы, широкие и сочные. Нарисовал нежную теплоту строго очерченных скул, вечно трепещущих от волнения перед новым объятием, какой-нибудь вселенской авантюрой или очередным путешествием. Языческая богиня, но не из мрамора, а из плоти и крови. Как хотел я стать в тот миг самим Фидием, обожествить её, изваять из мрамора и перестать любить ее. Как хотел даже тень её оградить мраморной стеной, и самому превратиться в мрамор вместе со своим израненным сердцем. Но мне на это не хватило сил. Рисуя её, я вынес все свои муки, полноту счастья, которую мы с ней уже пережили, испытал всеохватывающий Лунный оргазм, падение в кратер вулкана и выстрадал тысячи посвященных ей стихов. Я рисовал её тело, полное воздушной грации лани и нежной ласки, её совершенную, высокую, упругую грудь с сосками, ищущими огненного пламени. Рисовал тёплый холмик над её бёдрами, и все до единой клеточки её тела, которые шептали мне: «Жанино, Жанино, Жанино…». Я распустил её каштановые волосы по ветру и Ирина стала дочерью Мудрости и Ветра. Древний философ и проклятая вакханка. Святая, буйная девочка и в то же время посланное Дьяволом искушение. Я нарисовал грустную усмешку её удлиненных губ. Мне стало грустно, но я понял, что даже наисчастливейший момент нашей жизни имеет привкус горечи. Нельзя обладать всем, так как понемногу можешь лишиться самого желания обладать всем.
«ЕСЛИ НЕ МОЖЕШЬ ОБЛАДАТЬ ВСЕМ, ТО МОЖЕШЬ ЛИШИТЬСЯ ХОТЯ БЫ СВОЕГО ЖЕЛАНИЯ ИМЕТЬ ВСЁ! СДЕЛАЙ ЭТО, ЕСЛИ НЕ ХОЧЕШЬ. ДАЖЕ КОГДА ТЫ СЧАСТЛИВ, В ЭТОМ ЕСТЬ СВОЯ ПЕЧАЛЬ!»
Золотистые каштановые волосы. Вокруг каждого волоска трепещет аура цвета темной охры, переливается с ними и делает их светлее их натурального цвета. Её лицо переливается с моим… Трудно рисовать портрет человека такой высокой духовности, как Ирина. Сколько создано портретов, сколько их не завершено, но дальше будут еще следующие, следующие… Даже 2013-й портрет, а после еще и еще….до бесконечности. Этот портрет никогда не может быть завершен наяву, и его окончание существует только в мнимой реальности. Как и в предыдущей главе, я отправил послание самому себе: «Если нет конца, то зачем начало?» и тут же заново сформулировал его: «Что есть начало? Что есть конец?». Иногда трудно это определить. Как определить начало любви между двоими? В чьем сердце вспыхивает первая искра? Чье тело изначально порождает трепет в другом? Есть ли вообще здесь кто-то первый? Может ли вслед за этим возникнуть единомыслие, единое восприятие и единое сосуществование? Совершенная любовь есть стандартный круг между двумя людьми. И этот круг часто меняет свою форму.
Иногда он превращается в треугольник, иногда становится многоугольником. Иногда геометрическая фигура распадается, иногда её стирает абсолют всемирного сосуществования, но случается, что она остается кругом. Кругом, в котором начало невозможно. Круг — как круговая техника рисования, форма которого есть следствие энергетических взрывов, таких, как Большой взрыв во Вселенной, после него может быть какое-то начало, но его может и не быть. Любовь между двумя людьми не может исходить только от одного из них. Так и в круговой технике изображения объектов одно не может начинаться из другого. Если все есть начало, то все конечно.
Незавершенный образ Ирины трансформируется в мой. Её удлиненные глаза становятся моими — они раскрыты шире, чем у нее. Мои глаза похожи на глаза ночного филина, созерцающие невидимое, но цвет моих глаз — ярко-синий. И это означает большую любовь к свету дня и солнцу, но совсем не к жизни ночной птицы. Мои глаза точно отражают мое амплуа и мой характер. Подобно филину, я сам философ, но никогда не отдаюсь бесконечному созерцанию и не стану вечным пленником во мраке глубинных понятий. Я вижу то, что другие не видят, но не обращаю внимания на разверстую под ногами пропасть. Люблю мудрость, но больше нее люблю саму любовь. Красота — это гравитационное притяжение птицы к любви, а мудрость — гравитационное притяжение сердца к самому себе. И я, с одной стороны — един, но, с другой стороны, нас двое – Я и Я.
Я нарисовал свои глаза самыми синими красками. Затем выбрал краски самые темные, самые естественные и близкие к природе и земле. Моя плоть — бескрайняя земля, из которой плещет здоровье и избыток сил. Плоть животного, но не растения. Печальный 20-й век породил детей, похожих на хилые ростки, так что даже легкий ветерок может их пригнуть к земле или вырвать с корнем. Для них духовность сменилась легкодоступным кайфом и технократической логикой.
К счастью, я не из их числа. У меня хватка стаффордширского терьера — и я могу при желании перегрызть зубами кабель. Мой ударный трюк — открывание руками пивных бутылок и разрывание на части их металлических пробок. У меня нет ни одного слаборазвитого мускула. Особенно всех впечатляют мускулы моего лица, которые нельзя накачать в фитнес-зале, для которых не существует ни системных упражнений, ни специальной диеты. Рельефные мускулы под висками всегда вызывают особый интерес, потому что на лицах многих людей их вообще не видно. А ведь это — самые используемые мышцы на лице, они задействованы и при разговоре, и при еде. Их трудно тренировать и развивать. Но у меня они так развиты, что если я вцеплюсь во что-то зубами, то уже ни за что не отпущу. Круто сказано, но я по натуре — хищник. На хищников, правда, охотятся, но я и сам — охотник. И моя группа крови — тому доказательство. Я — охотник за ощущениями, за любовью, за всемирным мировоззрением, за пейзажами, обнаженными телами и наконец за радостями жизни. Мои твердые губы выдают страстность и сочную сексуальность. Они несколько узки, но улыбка моя широка и она раскрывает весь ряд моих белых зубов. Даже то, что я родился с тридцатью одним зубом, говорит о моей оригинальности. Череп мой массивен, как у статуи Зевса. Лоб у меня так же ярко выражен, как у Ирины и очень высок, с бугром посередине.
Я немного лысоват, я бы даже сказал, частично лыс, что очень привлекает женщин, самок животных и прочих охотниц за приключениями, которые чуют меня по запаху. Это — следствие непомерного количества тестостерона в моем организме. Моя огромная потенция — наследственная. Дед мой в преклонном возрасте стал отцом моего родителя. В прессе неоднократно писали, что принц Папа Жан имел за свою жизнь десять тысяч женщин. Но для меня неплохо было бы превзойти Жоржа Сименона, у которого за семьдесят лет жизни было двадцать тысяч партнерш. Моя мужественность — сверхсозерцаема для женского пола. За гиперсексуальность меня прозвали “трансконтинентальным хищником”. Знаменитый дирижер ХХ века Константин Кримец создал специально для меня философско-сексуальный термин «Великий Ё…рь».
Волосы мои слегка рыжего оттенка. Седины в них нет, а я пережил немало радостей и горестей, таких, от которых люди обычно седеют. Опыту моему многие завидуют. Борода, обрамляющая мое лицо — это некий символ. Она — более рыжая, чем волосы, густая, богатырская. Моя внешность ассирийско-вавилонского типа, встречающегося во Фракии. Похоже, что я — потомок Орфея.
Чтобы нарисовать цвет моей кожи, я бы растворил натуральный спектр всех цветов радуги. Несмотря на свою бурную жизнь, моя кожа сохранила свой естественный цвет. Растворителем стала сама Жизнь. Все-таки натуральный спектр дает необходимый оттенок. Теперь рисую нос – он правильной формы, в меру массивный для моего лица. В профиль можно увидеть на нем еле различимую горбинку, в анфас же он — треугольный. Уши у меня маленькие и можно сказать, что это — самая совершенная по форме часть моего лица. Нежный пух на них напоминает ангорскую шерсть. У меня была мысль отрастить волосы из ушей, как у Сальвадора Дали, но потом я стал брить эти волоски и получились ушные усы, похожие на экзотический характер Папы Жана. Эй, дорогой читатель, это все — мои придумки. На портрете мои уши — без усов Сальвадора Дали.
Оформляю мои скулы. Нижняя часть лица более широкая, наверное, поэтому говорят, что я похож на пса злой породы. Скорее всего, это так, но я сам склонен думать, что похож на Полифема (одноглазый циклоп из греческой мифологии).
(Фрейдистское замечание: одноглазый великан символизирует неудовлетворенный мужской половой орган).
Несмотря на свой звериный облик, Полифем был страдающим существом, влюбленным в лесную нимфу Галатею.
«О, моя драгоценная Галатея! Зачем ты пробудила дух мой и заставила страдать мое огромное тело?»
» Разве это дух страдания? Это — божественный дух, дух легенды, которой мы станем!»
Я выгляжу печальным, но тело мое большое и твердое, как скала, и способно сражаться со всеми трудностями жизни. Оно бывает мягким, как хлеб, который я раздаю, чтобы спасти голодных. Оно вечно воюет и побеждает жизнь. Распираемое мускулами, наполненное горячей кровью, как меха со старым вином, оно покрыто живым мясом самой Жизни и поэтому может накормить собой. Но оно становится талым воском, когда я слышу нежные стихи.
Каждая клетка моего тела несет тяжкий крест современного бытия, но глаза мои плачут, когда я хочу напоить слезами жаждущих. Я могу стоически выдержать современный рок, грохочущий, как иерихонская труба, но способен, с другой стороны, вздрагивать в трепетаниях любви. Я приметен всюду, велик, обаятелен, потому что полон жизни, дыхание которой остается во всех домах, где я бываю, в памяти всех новых друзей, приятелей и любимых — они слышат мою мелодию и танцуют под нее. Я — тот, для кого «Да» всегда означает «Да», а «Нет» означает «Нет», хотя кое для кого это может быть неприемлемо. В теле победителя таится душа человека, познавшего сотни поражений. В теле медведя сокрыты хладнокровие змеи, свободолюбие орла, любовь матери. Оно взрывается от неистовой энергии, но склоняется смиренно перед искусством, обожествленное им. Оно испытывает смятение перед Божеством, если в нем нет любви, помогающей понять ближнего. Оно обезличивается, если не может называться гордым именем и претворить свой образ в искусстве. Можно было бы впасть в эфирную прострацию от такого образа, если бы не Ирина. Можно было бы превратиться в Нарцисса, влюбиться в нимфу Эхо, в тех, которых некогда боготворил. Но — вот Она:
Любимая,
Изгнанница,
Обольстительница,
Та, перед которой священнодействую,
Та, ради которой совершаю кощунство,
Та, за которой следую и которая вдохновила меня на создание картин.
По словам Фрэнсиса Бэкона, три открытия помогли европейцам завладеть миром: книгопечатание, порох и компас. Да, эти открытия были сделаны, но миром владеет её Величество Любовь. Именно такая, какую я испытываю к Ней, которую рисовал и которую любил. Не для чертежей пушек и танков, а ради Неё открыли бумагу — для стихов, которые я посвятил ей. Не для указания направлений и сторон света изобретен компас, а чтобы указывать лишь один путь — к Ней! Она была и первопричиной, и Искусителем при открытии пороха. Все эти взаимосвязи несознаваемы и непостижимы. С порохом и «Лунным оргазмом» Она покорит мир, как без компаса покорила все четыре стороны света. Любовными стихами Она покрыла всю бумагу в мире, и даже теория относительности зазвучала для меня любовными виршами.
Я был мужчиной, обреченным на Неё. Был вольной птицей. Был громадным одноглазым циклопом Полифемом. Художник Виктор Бугай в своём триптихе нарисовал меня с одним глазом, как Циклопа, имея в виду, что один глаз символизирует единственное направление — вперед.
(Фрейдистское замечание: к нашему толкованию одноглазого Циклопа добавим, что «Это нечто», принадлежащее Папе Жану, означает лишь символ его жизни и творчества. Оно так ясно выражено в его Ауре, что не зря русский художник нарисовал его одноглазым и всемогущим великаном. Речь идет о картине «Щедрый обладатель России». На ней один одноглазый великан покоряет целую Русь. Такого не мог позволить себе написать даже Гомер.)
(Замечание на фрейдистское высказывание: Фрейд не прав. Не одноглазый вели-
кан есть символ пениса, а пенис символизирует одноглазого великана).
Созерцающее невидимое — третье око. (Животворящее!).
(Примечание нигилиста: великан и соответствующий ему анатомический орган не имеют ничего общего).
(Замечание тринадцати тысяч женщин: Имеют! Имеют много общего!)
(Примечание дадаиста: Фрейд и великан имеют что-то общее, но картина — нет).
Таинственная чувственность, недоступная нашему пониманию. Способность предчувствовать будущее, улавливать невидимое «нечто» у моих собеседников и заглядывать в прошлое природы и Вселенной. Все это — Я. Мои экстрасенсорные способности помогли излечиться тысячам больных разными болезнями. Моя Аура стремится объять всю Вселенную. Амплитуда её трепетаний достигает сотен тысяч километров, оставляет след на каждом человеке, на каждом предмете, облегчает страдания, лечит души. Я заряжаю энергией свои картины, и через мои послания она дойдет до миллиардов людей на Земле. Полушутя ли я говорю, полусерьезно ли, но все это реально, как мой рассказ. Колоритно, как картина. Искристо, как легкое безумие, в которое я часто впадаю.
Продолжаю растворять цвета своего лица. Растворяю все пейзажи, которые смешались в них, пока, наконец, не добиваюсь натурального цвета, излучающего энергию и кипение жизни. Лицо на моей картине напряжено, как будто я подавился Галактикой…
Когда мышцы моего лица в таком диком напряжении, я выпускаю из себя газы, или, по-научному, пукаю — так я расслабляюсь. Перед деловыми и любовными встречами я также имею обыкновение пердеть. В отличие от Сальвадора Дали, который перед тем, как пернуть, кукарекал, я реву как осел. Во всякое время дня и ночи, даже когда занимаюсь сексом, я могу громогласно, точнее, громож…но, запердеть.
Стою в удивлении. Я вовсе не искал натурализма, я его постиг. Моя кожа блестит, солнечные блики играют на моем лице. Понимаю, что, отражая мир в себе, я отпечатываю себя в нем.
«ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ОТПЕЧАТАТЬ СЕБЯ В МИРЕ, СНАЧАЛА ОТРАЗИ ЭТОТ МИР В СЕБЕ САМОМ!»
Одиночество излечивается поиском. Даже когда не знаешь, что ты одинок, ты все равно инстинктивно ищешь и не знаешь, что излечишься. Когда все свершилось, я стал яснее понимать все окружающее. Нет, еще не все кончено! Когда все кончается? Я все еще жив! И во мне боль. Много боли!
Ухожу в никуда. Морской прибой смеется. Дергаю за веревку черную корову, которую купил несколько часов назад. С самого начала я хотел покончить с собой. Пусть все исчезнет! Пусть все отболит! Корова запуталась рогами в кустарнике. Итак…..Я перерезал ей горло, распорол живот и вытащил внутренности. Затем разделся догола и влез в пустую утробу. Стало тепло и приятно. Мир перестал существовать. Я еще не родился и был в утробе своей матери. Все еще не имел имени и пола, и не мог влюбиться, а жил в окружении любви и тепла. Скоро я оторву пуповину и буду существовать в одиночестве, которое буду лечить в вечном поиске. Потом вопьюсь губами в материнскую грудь, и в следующий миг, еще голодный, присосусь к другой женской груди — порочной и возвышенной, трепещущей и холодной, лживой и истинной, проклятой и благословенной, моей и чужой, единственной и одной из многих, моей сладкой и горькой любви. Той, которую искал и, наконец, нашел. Той, которую потерял и которую не в силах потерять. Той, которую созерцал в картине, и которой там не было:
Эротичная,
Себялюбивая,
Яростная,
Иллюзорная.
Моя фантазия породила это существо. Неужели все происходило наяву? Неужели я выдумал ее сам, когда хотел вернуться к воспоминанию о своем зачатии, когда лежал, свернувшись клубком, в животе черной коровы? Мысли уносили меня… Заиграли отблески старой памяти. Это была предыдущая жизнь, которую, возможно, я порывался забыть, чтобы заново увидеть белый свет.
Слышу вой целой стаи голодных собак, почуявших свежую кровь. Не раздерут ли они и меня вместе с останками коровы? Нет, я не боюсь. Во мне есть что-то, похожее на страсть, которой я тоже не боюсь, хотя и знаю, что она может меня разорвать еще быстрее. Я чувствую близость рассвирепевших собак и трепещу в сладостном ожидании. Как тогда, в лифте……

Comments are closed.