Принц Папа Жан

ЛУННЫЙ ОРГАЗМ

Прошло более двух лет с того вечера, когда я впервые прикоснулся кистью к картине. С той ночи я почувствовал непобедимое желание рисовать. Изваял грудь, бедра, холмы Венеры. Волны, напоминающие женские формы. Скалы, похожие на мужскую твердь, впились в ранимую плоть. После каждой картины я чувствовал облегчение, похожее на эякуляцию. Оно длилось секунды, затем снова сменялось желанием работать — и появлялась следующая картина. Я видел призрак, который заставлял меня жить и вдохновлял в каждом облаке, в каждом углу, в каждой природной форме, в каждой женщине. Я рисовал чудо, а оно ускользало от меня, и, насколько оно было совершенным на картине, настолько оставалось ущербным в жизни. Постоянное присутствие чуда и его одновременное отсутствие приводило меня в отчаяние. Часто я говорил себе: «Это фантазия, Папа Жан! Ты стремишься к совершенству, но это — лишь путь к нему! Её не найти!».
И снова, голодный и страстный, я стоял перед следующим полотном. После касания кистью грудь ожила, и я задал свой вопрос: «Кто ты?». Возобновились мои искания, и, наконец, чудо само открылось перед глазами.
Это случилось в лифте. Сейчас я ясно вспомнил, что прежде чем войти в него, я подспудно предвидел, что это произойдет, и что судьба моя переменится. Я чувствовал неизъяснимое волнение и не знал, как его истолковать.
Лифты во Дворце культуры были переполнены. Многие хотели услышать лекции известного профессора, доктора философии Материуса Розенкройцера — Рыцаря печального образа метафизического вдохновения, Критика мефистофельского разума, Знамени бунта и скепсиса. Я тоже хотел побывать на этих лекциях и познакомиться с ним, но не предполагал, что этот шаг любопытства приведет к такому крутому виражу в моей эмоциональной жизни.
Помню, что лифт, в котором мы поднимались, был переполнен, и я случайно прикоснулся к незнакомке. И, уже в следующий миг за прокатившейся по мне от этого прикосновения волне мучительного содрогания, я почувствовал убийственную эрекцию, которую тут же попытался остановить неистовым усилием воли. Мои ощущения колебались между обжигающим жаром и ознобом. Я чувствовал невообразимые внутренние терзания. Наши руки соприкоснулись. Излучение от ее пальцев подобно змее вонзилось в мою кисть.
И вспыхнула искра. Никто вокруг этого не заметил. Но она уже улыбалась. Я ощутил себя скованным, как в кошмарном сне и хотел что-то предпринять, но не успел. Мои мысли разбежались, а перегруженный лифт поднимался бесконечно долго. Рука моя дрожала на ее бедре, и пальцы растворились в тонкой ткани ее платья. Она почувствовала это и опять загадочно улыбнулась. Будто уже сбросила с себя одежду.
Улыбка была серьезной, невинной, и в то же время откровенно сексуальной. Улыбка женщины, которая знает, чего хочет. От нее веяло и монашкой, и куртизанкой. Такая может завести с пол-оборота, и твой чердак можно будет скоро подметать с пола. Из-за таких и начинаются войны. Улыбка цвета, как на моей картине. Странная, необъяснимая женщина, каких я еще не встречал. Иллюзия, магия… Наши зрачки, встретившись, как иглы впились друг в друга. Ее глаза выражали уже не то, что краешки ее губ. Она выглядела немного смущенной, будто была чем-то напугана. Наши глаза вели немой диалог, и это страшно заводило меня.
«Ну и что? Это случайное прикосновение» — извинял я сам себя, но сердце мое бешено стучало. Это не могло быть случайностью, это был секс. Та самая девушка в лесу моей фантазии и ее грудь с первой моей картины. Необузданная страсть, с которой я тогда рисовал ее, довела меня до оргазма, и я расплескал себя на полотне. Уже невольное касание вызвало во мне закипание горячей лавы, гораздо более сильное, чем от всех остальных женщин и картин.
» Это будет моя женщина!»
Тогда я вновь услышал вой голодных собак, почуявших свежую кровь коровы, в чьем теле я искал успокоения зачатия. Потом три пса разорвали корову и добрались до меня. Я хотел накормить их собой, и ко мне пришла боль.
Лифт продолжал путешествие к центру Вселенной, мы хотели быть в нем только вдвоем, наши души были на краю бездны, это продолжалось бесконечно долго. «Это будет моя женщина!» Похожая на ласточку. Каштановые волосы. Воздушная. Тонкокрылая. Губы ее — чувственны, они как будто сами дарят поцелуи и в то же время сохраняют выражение детской невинности. Я не хотел их поранить и все равно у меня возникло желание обжечь их поцелуем, вдавить в них свою алчную слюну и сперму. Я хотел измазать их красками и нарисовать этой живой кистью все свои картины, хотел впиться в них губами, и чтобы они впились в меня. Мечтал видеть, как они откусывают сэндвич, банан, голову змеи. Чтобы в спонтанном безумии они целовали воображаемого принца в лесу и стонали, стонали…
» Ты сошел с ума!
Это будет моя женщина!»
Наконец, лифт достиг последнего этажа, где вот-вот должна была начаться лекция. Она быстро подошла к виновнику события — Материусу Розенкройцеру и обменялась с ним приветственным поцелуем. Это был ее супруг. Что-то оглушило меня, и я пришел в чувство, как после порции ледяного душа. Мне показалось, что я ограбил себя запретом, который сам на себя наложил. Лекцию слушал рассеянно, три часа тянулись для меня, как вечность, в которой все еще существовал тот лифт, и я внимал гораздо больше своим диким порывам, чем интеллектуальным рассуждениям гения и его красивой стилистике.
«Что ты можешь мне дать, гениальный философ? Я хочу Её, хочу с дикой страстью!»
Лекция окончилась, и мои ноги принесли меня к утомленному от риторики Розенкройцеру и его жене. Безумное видение испарилось — передо мной стояла чужая жена.
“Папа Жан”, — представился я — “Художник-эксцентрик”.
Он засмеялся. Она опять мне улыбнулась, как в лифте. У нас уже была общая тайна. Мы еще не касались друг друга, но уже любили, и влага от моей спермы уже сочилась меж ее бедер.
“Ирина. Мне очень приятно”, — прочирикала она, как ласточка.
Между нами шел молчаливый, но бурный диалог.
«Будешь моей! Здесь кончается запрет, добро и зло и все вообще. Все, кроме экстаза!»
Розенкройцер улыбался по-средневековому схоластично — он все понял.
«Черт побери!»
“Черт побери!” — я не заметил , как вслух произнес это.
“Современный Дьявол сегодня — это Слово”, — как будто снова начал лекцию Розенкройцер.
«Да ты немного не от мира сего», — поддразнил я его про себя.
“Черт побери, сказал ты?” — улыбнулась Ирина.
“Я хотел сказать, что у меня большое желание показать вам свои картины и репродукции с них, и, конечно, вынести для себя что-нибудь из того, что происходит в этом зале. Болгария будет другой страной. Даже если только один интеллектуал перевоспитается, он поведет за собой других, а те другие — следующих”. “Откуда у меня такая идея?”
Ее глаза любопытно заблестели. Оказалось, что она тоже пробует свои силы в живописи. Через полчаса мы все расслабились. Фотографии передавались из рук в руки с восклицаниями. Я выдержал целый шквал посредственных попыток философского толкования моего стиля в живописи. У нас составилась очень пестрая компания. В таком обществе всегда есть, кого послушать, в отличие от аудитории, наполненной извращенными в своей требовательности интеллектуалами.
Достойные мысли в тот вечер были высказаны только Ириной и ее супругом. Признавшись, что он не разбирается в живописи, супруг, тем не менее, предложил мне немало идей по философии моих картин. Но Ирина превзошла своего мужа. Ее мимолетная идея определила все мое дальнейшее творчество. До этого мой стиль не имел имени, он был живым и свободным от всяческих канонов, что, в принципе, имело и свои трудности. Так, я не всегда понимал, чего хотел от следующей картины и томился в плену современного интеллектуального Дьявола.
“Энергетический лизизм”, — произнесла Ирина.
“Что?”, — переспросил я.
“Лизис — растворение. Всеобщая растворимость всего во всем через твою энергию”.
Я заподозрил, что она читает мои мысли. Она их даже опередила, и я почувствовал себя счастливым. Миг стал вечностью, я полюбил ее. Полюбил в одно мгновение, хотя несколько часов назад я жаждал лишь секса с ней.
» Ты будешь моей! «, — промолвил я так тихо, что никто не расслышал, и вдруг окунулся в пучину отчаяния. Все глубже растворяясь в любви, я предвидел, что это случится, потому что узнал в ней призрак, вынудивший когда-то меня рисовать. В этот вечер наступил перелом в моей жизни, без которого я, если бы и не был счастлив, то, по крайней мере, жил бы в мире и покое: без снов, предрассудков, лифтов, бездонной Вселенной, вне всяких запретов, вне добра и зла.
Три собаки разорвали корову и добрались до моего тела, свернутого, как плод безгрешного желания. Я хотел удовлетворить свою страсть еще сильнее, чем когда-то искал утоления своих сладостных вожделений с голой нимфой на пустой картине. Второе мое погребение. Первое было связано с ней.
“Я хочу личной свободы”, — просвистела ласточка, превращаясь в змею. Я рассвирепел. В тот момент она и не подозревала, насколько была близка к смерти. Одним движением руки я мог бы порвать ее тонкую шею – одним коротким уколом она довела меня до белого каления, пробудив во мне самца и зверя. Я попробовал обуздать свою злость, и мне это удалось с большим трудом. Теперь все выглядело смешным и жалким. Мы давно уже были любовниками, забыли те грустные минуты, когда могли встречаться наедине лишь два часа, гуляя по рынку. Время, в которое мы любили и бредили очередной ночью любви, как после выставки в Варне, уже прошло. Тогда в первый раз мы разрушили барьер между нами и совокупились со всей дикостью страсти. Случилось ли это в полнолуние — не помню, но мы занимались любовью как две обезумевших Луны. Все напоминало галлюцинацию. Она не хотела, чтобы так произошло, либо просто мастерски играла.
Прошла целая вечность, мы снова встретились и снова отправились за покупками. Случайно дотронувшись друг до друга, мы поняли, что нам обоим нужно иметь ложное алиби для оправдания наших встреч, соприкосновений, украденных минут. Наше желание превышало все возможные пределы, мечтания, все мастурбации, все поэтичные метафоры, все параноидальные формы, все допустимое и недопустимое. Нельзя было расстаться и одновременно быть наедине. Недопустимо было прятаться и невозможно открыться. И пришел момент, когда мы поняли, что больше ничего не выиграем от этой авантюры. Прекратив ожидание, мы нашли счастье во взаимном обладании.
«Ты заставил меня почувствовать себя женщиной!», — страстно стонала она. «Ты… ты…»
«Кто ты?», — все еще спрашивал я и смотрел на свою незавершенную картину.
«Любовный треугольник никогда ни к чему хорошему не приведет», -говорили наши друзья, которые не могли закрыть глаза на то, что происходило с нами.

5.

Мудро и хорошо. Черт побери! Я знаю это, но что из того? Что значит «хорошо»?
Я уже начал угадывать ее мысли, и это меня обескураживало. В начале она была похожа на ласточку, и это было прекрасно. Однако, позже я понял, что ласточка — птица перелетная. У меня не было права иметь больше, чем я имел, и не хотел лишить ее свободы, что было бы равносильно ее смерти. Связь между нами продолжалась. Воля, которую я любил не меньше ее, не играла для меня тогда никакой роли.
Вся моя предыдущая жизнь лишилась содержания, мои переживания не представляли для меня никакой ценности без нее. Она сделала со мной то, во что я сам не поверил — она меня поработила. И мало-помалу стала открываться ее жестокость. Временами я чувствовал себя племенным быком, предназначенным для удовлетворения ее животных инстинктов.
Иногда я удивлялся, как это могло прийти мне в голову. Ее любовь открывалась мне, и она не играла. Я имел достаточно женщин в жизни и знаю, когда женщина играет, комедиантка она, шлюха или врожденная стерва. Я был счастлив, но иногда опасался, что могу все потерять. Мне было странно, и я хотел понять, что со мной происходит. Любимая или любовница? Любовь или эфемерная страсть? Ответ на эти вопросы разрушил бы всю тайну ее прелести, тайну ее мечтательности и ее мятущегося нрава. Она приоткрыла свое демоническое Эго.
Мы всех избегали и однажды спрятались в овчарне, высоко в горах Рилы. Занимаясь любовью, мы чувствовали в этом что-то божественное, сродни таинству непорочного зачатия. Полное освобождение. Потом мы отдались медитации.
Теперь любили друг друга уже не наши тела, а их освобожденная витальность и астральные первообразы. Сияющие призраки, вьющиеся, как змеи, изгибались, заплетались и связывались в узлы. Губы сами собой шептали мантры:
-Люблю тебя
-Люблю тебя,
-Люблю тебя.
Мы тянулись друг к другу, так, что пальцы наши почти соприкасались.
“Оставим все это!” — неожиданно громко сказала она.
Это отрезвило меня, как ледяной душ. Очарование любви исчезло. Прибежище невинности превратилось в обыкновенный хлев, где пахло нашими потными телами и плесенью. Вечная и божественная, она сразу превратилась в полураздетую нимфоманку, а ее влагалище стало похоже на сопливый нос маленькой цыганки. Этим она страшно возбудила меня. Разодрав одежды моей мечты, она из идеи снова стала женщиной. Глаза ее смотрели на меня в упор, а я растерялся, как ученик, не готовый к уроку.
«Сохраним дистанцию между нами», — произнесла она.
«А разве она есть?» — раздраженно спросил я, и хотел было выпустить ее из рук., — «Я чувствую тебя частью себя, мы — одно целое. Поверь мне, любовь существует».
«Она существует, пока есть дистанция», — моя ласточка превращалась в змею, — “Не отрывай своих рук. Не отдаляйся и не приближайся. Сохранив дистанцию, мы не охладеем друг к другу”.
«Это поэтическая интерпретация», — раздраженно ответил я, недовольный тем, что сон превратился в дурную явь, — “Что с тобой?”
“Это истина. Не прикасайся ко мне, чтобы не опорочить меня. Не отдаляйся от меня, и я еще буду тебе принадлежать”.
Я поверил ей. В ее взгляде было что-то одержимое. Это меня стесняло, и во мне заговорило чувство.
» Что с тобой, Ирина?», — встревоженно спросил я.
“Когда-нибудь все кончается. Давай сохраним часть себя ради нас самих. Мы не можем отдаться друг другу до конца, мы — два Нарцисса, и не можем любить других, так, как самих себя. Мы используем друг друга, только чтобы прикоснуться к себе и удовлетворить исключительно себя”.
Меня передернуло от полученной пощечины. Руки мои еще тянулись к ней, но она разрушила все. Сейчас она вела себя как пятнадцатилетняя писюшка, с умным видом разглагольствующая о любви, имея о ней довольно плоское представление. Тем более, не стоило нести подобную чушь именно сейчас, в то самое мгновение, за которое мы боролись и которое выстрадали. Обладание друг другом было настолько сильным и сладостным, что обжигало наши нервы до самых кончиков. Мы так долго выдерживали дистанцию между нами — и вот она отрекается… Но, несмотря на все, я и сейчас продолжал любить ее и, невзирая на упреки в ее адрес, простил уже тысячу раз. Я теперь недоумевал, винил самого себя и в отчаянии начал хватать ее за руки. Она яростно дернулась, но не тут то было. Я крепко держал ее, пренебрегая всей мерзостью моего состояния, схожего с омерзением и подавленностью от незаслуженно полученной оплеухи.
Положение накалялось, меня неодолимо начинало забирать бешенство. Наконец, я совершенно осатанел, потеряв над собой последний контроль. Мое озверение сразу передалось ей — она завопила от ярости. В какой-то миг она вырвалась, но я поймал ее и одолел. Либидо запылало в крови ярким пламенем. Я как пиявка захватил губами ее сосок. Она неистово сопротивлялась, извиваясь, словно змея, а меня еще больше заводило. Я, стремительно избавляясь от тлеющих искорок рассудка, бросился терзать и кусать ее во все места. У нее уже не было сил бороться. Я как грубый самец носорога вогнал в нее свой член. Все до боли напоминало изнасилование, и она испустила болезненный крик. Я и в этот миг любил ее и желал, но мне была нужна сила, чтобы покорить ее до конца. Она стонала как шлюха. Я кончил быстро. Ко мне пришло удовлетворение и в то же время неосязаемое чувство опустошенности. Она же молчала и смотрела на меня невидящим взглядом, видимо, пытаясь собраться и не утонуть в трясине собственных мыслей. Что-то неуловимо выдавало в ней глухую ярость и ненависть ко мне.
“Чего тебе от меня надо?”, — крикнула она, — “Не смей до меня дотрагиваться. Ты разодрал меня на части. Совсем не стоило прикасаться ко мне”.
“А раньше мне тоже нельзя было прикасаться к тебе? Еще тогда, в лифте, когда дистанция между нами моментально исчезла, растаяла как снег. Или ты не помнишь… ласточка?”.
Она тупо молчала, а я чувствовал себя полным идиотом, мысленно умоляя ее разжать губы, потому что уже не выдерживал этих безмолвных обвинений. Мне бы не было так плохо, если бы она закричала или обдала меня фонтаном слез. Но она сидела неподвижно, как сфинкс и отнюдь не походила на беззащитную овцу. Великолепно ощущая мое нарастающее раздражение, моя подружка с наслаждением забавлялась этим. Ипостась жертвы, которую она сама себе выбрала и в которую поверила, наносила мне одну рану за другой. И своей игрой эта женщина недвусмысленно добивалась моего полного унижения.
Может статься, я не понимал этой подоплеки. Она так часто входила в эту роль, что сама природа в простоте своей устыдилась бы подобному поведению.
» Господи… Сила…..Слабость… В каком мире я живу ?»
Лучше бы она врезала мне в челюсть.
Мы не стояли на театральной сцене, на которой все конфликты разрешаются в мгновение ока, а постигали прозу жизни, в которую я никак не хотел верить.
Слово, короткое, как свист пули. Взмах крыла хищной птицы. Раскат грома. Полное молчание. Мрак. Мрак, зловещий и тягостный, как бесконечный кармический долг. Подведение итогов. Новолуние. Мука. Случайная встреча, невольное прикосновение — и все встало на свои места. Вместе мы провели чудный вечер, промокнув до нитки под проливным дождем. Как будто сама природа была против нас. Слезы текли по моему лицу, смешивались с дождевыми струями, но она их не видела. Я хотел свести счеты с жизнью.
Новая встреча в небытии. Похоже, новая неудача. Я забился в первый попавшийся туалет, повозил рукой по члену туда-сюда, представив себя в ней, напрягся, содрогнулся — и все. Я не мог и подумать, что она делает то же самое под душем. Следующая встреча откладывалась надолго….
Я — на одиноко стоящей вилле. Рисую денно и нощно. Рисую, возбуждаясь от образа в моем помраченном сознании. Прикасаюсь к ней. Полотна завершены.
Холод, одиночество и тревога. Хочу ее, хочу… Поджигаю свои картины, чтобы согреться — в сущности, сжигаю свое одиночество. Ставлю на огонь частичку себя, а потом… понемногу смиряюсь, медленно угасаю, отдаю душу проносящемуся вблизи вихрю небытия, и вот — мира нет. Одиночество, ледяное как в Арктике. Прикосновение космоса. Вот я превращаюсь в гаснущую звезду. Хочу полностью потухнуть, но еще мерцаю в желании почувствовать боль. Все размазалось. Воспоминания теряют параноидально трагическую остроту. Хочется уже чего-нибудь доброго, и я улыбаюсь, думая об упущенных мгновениях.
Пять телок на моей вилле. Вот я залез одной под юбку. Ее улыбка алчет моей плоти. В это время другая рывком вверх скидывает платье. С неистовым смаком я начинаю тискать ее сосок губами. Снова я утонул в пространстве и во времени. Помню только, что к оргии присоединились и остальные шлюшки. Картина — отпечаток их тел — напомнила мне ту чудную, бесстыдно-пошлую и нелепую ночь. Тогда я вылил несколько ведер краски на пол и заставил девиц танцевать, пока пол не превратился в палитру. Потом мы трахались с ними на одном полотне. Я назвал ту картину «Ириния». Почему, спросите вы? Потому, что это было так эротично, что чуть не заставило меня излить свою страсть прямо на холст. Я еле сдержал себя — не хотелось пачкать свое творение.
Почему я не иду к психоаналитику? Не хочу сознаваться ему, что влюбился в одну — единственную женщину, что меня теперь возбуждают даже картины. Люблю в них саму Красоту и хочу ее трахать, пока Луна не содрогнется в оргазме. Вместо этого нарочно ищу следующую натурщицу. Просто рисую голое женское тело. Спину. Её спину. С первого же раза спина получается очень интересной и тут же превращается в рисованную маслом змею. Над ней расцветают виноградные грозди. Отблески ореола астрального излучения в приступах бешенства начинают свою игру. Ореол раздирают демоны. Змея грызет мозг. В своем дурном безумии я невероятно озлобляюсь и лезу на стену в наркотической горячке. В голове вылупливаются чудовища. Анемичные и хилые, они питаются божественной плотью и испражняются железом. Затем появляются другие чудовища, которые поедают это железо, испражняют следующих чудовищ и так до бесконечности. Пары бензина и олова дымят над противогазами олимпийских богов. Боги мечут друг в друга молнии и крылатые ракеты. Они вкручивают свои лбы в спины, а на кончике моей кисти щелкают искры. Сама кисть плюет агрессией и ненавистью. Агрессия направлена против змеи, а может быть, против меня самого, из-за слабости, которая меня одолевает. Мне действительно нужно вправить мозги, думаю я, приходя в себя, но в который раз начинаю все заново.
Мало-помалу кошмар покидает меня. Я снова немного влюблен. Может быть, теперь по-настоящему. В моей жизни появилась одна девушка, и наши чувства не порождают чудовищ. С ней не нужно ни от кого скрываться. Ее имя — Фанни, ей только 18, но она успела стать взрослой женщиной. Внешностью она похожа на Ирину, но не это меня в ней привлекает. Такие девушки не показывают свои чувства. Она не смотрит серьезно на наши отношения, понимая, в конце концов, что такое двое против четырех миллиардов людей, а эти четыре миллиарда людей — против триллионов звезд? Мы — бесконечно малое Ничто перед Божественной природой. Вселенная не вращается вокруг нас, наших гениталий и придатков и даже вокруг наших влюбленных сердец. Будучи полностью свободной от всяких условностей, Фанни отдавалась любой сексуальной фантазии и принимала все в жизни с удивительной простотой. Для нее не существовало запретов и греха. Связь с ней излечила меня. И она тоже растеклась по картине. Просто секс как работа, как служба. Не думаю, что за этим скрывалось что-то другое.
Мне надо было встретиться с Ириной по поводу аннотации на «энергетический лизизм». Мне не терпелось явить миру рождение нового направления в живописи, а я задолжал Ирине, ведь она была крестной этого стиля.
При нашей встрече Фанни мгновенно стерлась из памяти. Река моей любви не растворилась в океане. Ирина как бы невзначай оголила бедра и напомнила, что мы хорошие друзья, в крайнем случае, чуть больше, чем друзья. Это меня завело. Предчувствуя новое искушение, я отправился с ней на рынок. По пути мы держали умеренную дистанцию, но якобы «дружеские» поглаживания, похлопывания, пощипывания недвусмысленно провоцировали нас на решительный шаг. Затем она полюбопытствовала, что я в настоящее время рисую.
«Картину эротических видений и переживаний, всемирное оплодотворение», — был мой ответ. Она, заигрывая, опять стала подстрекать меня.
«Могу я тебе позировать? Когда? Скоро ли откроется твоя выставка в Варне?».
В этот день аннотация на «энергетический лизизм» так и не была написана. Ирина вскрыла старую рану. Такой хитрющий замысел мог прийти в голову только извращенке или же ядовитой змее. И вновь моя жизнь застыла в ожидании греховного и запретного.
Борьба с самим собой, в которой нет победителя, а есть лишь проигравший. Время поступков, о которых потом буду сожалеть.
До моего большого праздника оставался месяц. Он тянулся бесконечно долго. Ожидалась моя первая самостоятельная выставка — двести моих картин выставлялись в галерее «Весталка» на третьем этаже. Ирину тогда следовало бы придушить. Но Фанни была неподражаемым существом. Таких, если и оставляют мужья, то лишь после сильного колдовского приворота. (Интересно, можно ли придушить колдунью? Наверное, нельзя, иначе их не жгли бы на кострах.)
Что касается Ирины, то я скорее предпочел бы отрезать себе руку, чем душить ее. Ту самую руку, которая держала кисть. «Скоро выставка в Варне?», — звучал голос в моих ушах, и картина становилась все более экстравагантной, более любвеобильной, величественной и страшной. Откуда-то в танце выплыло несколько телок. «Скоро выставка в Варне?», — опять прозвучал голос, когда я имел Фанни посреди сотен свечей в одной пещере на окраине Асеновграда. “Твоя выставка в Варне скоро?!!..”
“Скоро… Получится великолепная картина… да…не знаю точно… друг”…
Моя крыша поехала окончательно и я начал делать все, чтобы оттолкнуть Фанни от себя. Мои настойчивые предложения потрахаться втроем с ее подругой были просто бесподобны в своей бестолковости и неестественности. Фанни абсолютно не страдала комплексами в вопросах секса, но про подругу нельзя было сказать того же самого. Я искал ссоры с Фанни, потому что был влюблен в Ирину. Фанни не заслуживала такого пренебрежительного отношения, а я хотел вызвать в ней чувство вины, ожидая, что она рассердится первой. Вместо этого она вымолвила с чуть грустной усмешкой: «Не знаю, как получится, но должно быть, очень неплохо».
Утром я влепил ей пощечину и назвал похотливой свиньей.
Дни до выставки тянулись медленно. Фанни была окончательно предана забвению. Про себя я упорно продолжал осыпать ее обвинениями и то, что она наверняка верила в мою любовь, вызывало мое полнейшее неприятие. Фанни действительно оказалась чрезмерно похотливой.
Думаю об Ирине. И вот пришел этот день. Потом — эта ночь. Предчувствие беды нарастало как снежный ком. Когда расстояние между нами увеличивалось, я опять приходил в себя, потом снова неистово желал ее, и в голове стояла такая свистопляска, что казалось, будто я с рождения не слезал с иглы. Прекрасные мгновения ушли в прошлое. Мы встречались на час — другой, вместе делали покупки, и при этом всем чувствовали безумное влечение, которое приходилось превозмогать и искать уединения от общества.
“Помнишь, когда шел дождь? Ключ от ателье — у одного друга, от квартиры — у другого, от машины — у третьего. Улыбаюсь, вспоминая этот момент. Ведь со всеми был уговор, что вернут вовремя. И денег нет — последние отдал за цветы.”
“Тринадцать роз”, — улыбнулась Ирина. Наши ожидания подходили к концу. Тринадцать надгробных роз, посвященных гордому, одинокому чувству, которое мы питаем друг к другу, которое выше эпатажа сексуальных шабашей и животного влечения.
“Объясни мне, как ты додумался убить меня?”. Я не ответил. Ясно, что она и раньше догадывалась, даже более того, провоцировала меня на этот шаг. “Надгробная плита”, — моя рука тряслась, сжимая зажигалку. Предел всех поэтических гипербол. Гипербола нашей трагедии. Я не помню сейчас, как зажигалка оказалась вблизи сухого сена. Один щелчок — и все вокруг заполыхает, если сразу не взлетит на воздух.
“Соорудим же надгробную плиту над могилой нашей любви”, — произнес я слова, подсказанные кем-то извне. Это прошептал мой демон, бичевавший ее демона. В мыслях я презирал себя и последним усилием воли пытался не чиркнуть кремнем убийственной зажигалки. Не в первый раз я пытался сжечь свои картины. Ирина вскочила на меня, как пантера, стиснула голыми бедрами мою голову и села мне на лицо. Я не успел оттолкнуть, остановить ее, но помимо своей воли вдруг заводил языком по мохнатым краям ее раскисшей пурпурной розетки. Орально насладившись, я высвободил зажатую в ее промежности голову и снова упал на спину. Она стояла перед моими глазами как поверженный кумир и держала в руке зажигалку, вырванную у меня. Вдруг она нажала на огниво и швырнула в сено. Как разъяренный буйвол, я бросился на нее, поборол и немедленно с разбегу загнал в нее свой отвердевший банан по самые яйца. Она была на крайней степени возбуждения и вернула мне жар того огня, с которым мы всегда утоляли нашу страсть. Мы ерзали в метре от пламени, а оно настигало нас. Понимая это, мы все равно хотели поймать неуловимое, покорить пик нашей разрушительной любви. «Мы всегда будем вместе, пока смерть не разлучит нас», — раздался протяжный стон любящей женщины, на мгновение заглушивший вопли проститутки. Пламя разгоралось, оно шептало, кричало, выло и трещало вместе с нашими отрывистыми признаниями:
-Люблю тебя,
-Люблю тебя,
-Люблю тебя.
Все закончилось умопомрачительным экстазом внутри огненного круга. Спасения не было. “Похорони меня, а я погребу тебя», — сказал я и голос мой потерялся в оглушительном треске бушующего огня, грохотавшего, как приговор. “Нет!”, — услышал я сквозь него голос Ирины. — “Горим!”
Я жаждал жизни и готов был умереть в огне ее объятий, но никак не в пошлом жару пылающей сухой травы. Сгорели две картины, два прелестных полотна наших душ. Они получились настолько удачно, что не просто изображали страсть, а воплощали ее. Я продолжал ее ненавидеть и любить, но было поздно прощать ее. В это время пошел настоящий ливень. Прогнившая крыша рассыпалась на мелкие щепки. Вода, огонь, искры, дым превращались в змей, таких же, как те, что покрывали мою недавно начатую картину, названную Ириной «Всемирное оплодотворение перед появлением Мессии». Нам показалось, что мы вошли в эту картину и все, пережитое нами, было только ее посланием, но не отблеском наших характеров и нашей страсти. Долго кричали мы под спасительным дождем, а потом еще раз трахались на пепелище, в грязи и саже. Тогда мы погребли себя и воскресли. Огонь нас простил, но зубы голодных собак не простят, как не простят и неутоленные желания.

6.

Собаки сбежали из моих мыслей, и передо мной возник тот день, когда мы впервые познали друг друга. Может, небо с помощью дождя пыталось потушить огонь. После приключения в хижине меня очень влекло к Ирине, но она не объявлялась, и демон отчаяния мучил меня, успокаиваясь лишь на время и заставляя грезить о ней часами.
Прошло несколько недель после нашего знакомства. Грезы и фантазии привели к тому, что я стал слышать ее голос внутри себя днем и ночью. Этот голос призывал меня в жестокой сексуальной агонии: “Где ты? Хочу быть с тобой! Я — само желание! Оно опрокинуло меня на спину, согнуло колени. Мои бедра раздвинуты, и рубашка разодрана в истоме. Я трогаю и глажу себя везде, воображая, что это ты касаешься моей истекшей плоти. Теперь хочу твоего живого тела. Хочу-у-у!”
«Хочу-у-у-у!» — ее голос сливается с моим. Теперь передо мной горящая хижина и я катаюсь в снегу. Снежинки превращаются в подснежники. Из леса неподалеку за мной следят тысячи неестественно огромных глаз, животный интеллект которых в тысячи раз совершеннее человеческого. И опять голос: «Сожми пальцами мои соски, возьми меня всю! Чувствуешь меня? Пусть мой пот смешается с твоей слюной! Давай, делай это. О-о-о…”
“Не останавливайся! Продолжа-а-а-ай!”
«Хочу-у-у-!», – я возбудился. Мой пенис напрягся, встал, как чугунный лом и выстрелил спермой, нарисовав на стене картину одинокой страсти. Силы мои иссякли, и я рухнул в забытьи. Подвески на люстре напоминали ее соски. Потоки моей страсти на стене выглядели как голодные гадюки. И снова: стенные трещины, как пещеристая вагина меж ее возбужденных бедер, ее нагота на пустом холсте и новая картина страсти поверх безликого полотна. Я все еще лежу в прострации. Она что-то шепчет мне в ухо. Темно, я ничего не вижу, но чувствую ее присутствие, ее шепот: «Скоро ли выставка в Варне? Выдержим ли мы столько времени? Или все сорвется?». Так она шептала мне, а скользкие аспиды все глубже проникали мне под кожу. В венах клокотал эликсир боли и неудовлетворенная кровь. Рождалось болезненное вдохновение. Я видел себя снова в том лесу, где впервые тронул кистью первое полотно. Девушку, которая была Ириной и не была ею. Идея и Женщина в одном лице, чистая как юношеская фантазия и порочная, как сама реальность. Алиса в стране чудес и порнозвезда, которая дает всем направо и налево.
«Выдержим ли до встречи, выдержим ли… Теперь совсем темно, наших лиц не видно, но это так возбуждает. Дотронься… Лизни мою грудь… Вот так… Нежнее… Оголи ее… Вот так…»
Я проснулся. День наступил. Днем ее голос внутри меня умолкал. Мне вспомнились краткие мгновения, проведенные вместе. Я был уверен, что мы не выдержим до выставки, и поехал на машине развеяться. По тротуарам шлялось большое количество женских задниц. Изучив взглядом одну из этих попочек, я притормозил, щипнул ей ягодицу и тут же дал газу. Жизнь налаживалась. Увидев еще одну обтянутую кожей задницу, я снова набезобразничал. Но все это не особо впечатляло — требовались кардинальные решения и действия. Первой мыслью было поехать к шлюхам, что иногда уравновешивало мой тонус. Но, увидев женщину, походившую на Ирину, такую же стройную и с такими же каштановыми волосами, я передумал. Все вернулось.
Снедаемый желанием видеть ее, я доехал до почты и полчаса шарил в сумке и карманах в поисках ее телефона. Когда же я нашел его, то был так рад, что моя сарделька разогнулась и стала выпрямляться как башенный кран. Две школьницы в телефонной будке увидели это дело и тоненько захихикали. Я тут же хотел достать хозяйство и показать им — такого огурца они наверняка еще никогда не видели.
От звука любимого голоса я спустил в штаны целое ведро. Брюки внутри намокли.
“Ирина, это я — Папа Жан.”
“О, я хотела тебя услышать. Мы ведь еще не закончили аннотацию по энергетическому лизизму”.
Все становилось на место. Именно этого мы и ждали.
“В Софии теперь ужасная жара. И глупо будет ехать туда, чтобы работать. Вот в Асеновграде спокойнее”.
В районе моей ширинки снова встопорщился крутой бугор. Школьницы в шоке отпрянули в сторону, и к ним присоединилась третья. Я подарил всем троим мою ослепительную улыбку. Они просто лишились дара речи. Одна даже забыла спрятать свой высунутый наружу аппетитный язычок, и он пульсировал между ее губками очень и очень возбуждающе…
Но я вновь вернулся к разговору с Ириной.
“Знаю, что тебе трудно вырваться в Асеновград. Долг перед семьей и все такое, это понятно, но без тебя мне трудно закончить работу, а я не хочу сесть в лужу на первой же своей выставке”.
“Я сильно тебя хочу”, — она замолчала.
“Знаю, черт побери. Так давай встретимся”.
“Это трудно будет сделать”.
“Но ты сделаешь это”. Внутри меня все запело. Захотелось выпить, даже искупаться в шампанском. Она сказала: «До скорого свидания!», — и песня в моем сердце зазвучала еще звонче, а душа моя скакала от радости в груди, порываясь вылететь наружу. “Она сказала: «До скорого!»…”
В дверях я нечаянно толкнул школьниц. Они, похоже, еще переживали столбняк от вида моей мощной дубины.
“Эй!”, — позвала меня стриженная под мальчика смуглая малолетка, которая, по-видимому, была самой шустрой в компании. — “Мимо тебя не пройдешь, пивная бочка!”. “Скорее бочка с шампанским, ангелочки, и я вылью его на вас”, — я был счастлив и пьян, хотя и еще не выпил ни грамма.
“Как?”, — нимфетку забирало, и я это понял сразу.
“Ты была когда-нибудь так счастлива, чтобы тебе захотелось выкупаться в шампанском? Чтобы все вокруг радовались вместе с тобой?”
“Я не алкоголичка”, — бесцеремонно отрезала школьница.
“Я Папа Жан… Это значит…”.
“Художник”, — закончила ее подруга, блеснув любопытно глазами. Глазами цвета, как июльского вечера. Снова язычок вылез изо рта.
“Счастливец”, — ответила она. — “Не все художники счастливцы…”
“Хотя все счастливцы — художники”, — отпарировала смуглянка.
“Я — настоящий Папа Жан”, — представился я. Мы все рассмеялись. Я схватил всех троих в охапку, и мы закрылись в машине.
Я заразил их своим настроением, а, может быть, фотографии моих разнузданных тусовок вызвали их неописуемый подростковый восторг. Я сбегал за шампанским, и мы поехали в мое ателье. Еще в дверях открыв бутылку, я начал обрызгивать всю компанию фонтанами шампанского, а они пищали, бегали от струй, пытались поймать их ртом. Брызги летали вокруг них, как искры. Мокрые платья приоткрывали детские формы. Когда мы разливали шампанское в ателье, мои картины намокли, но нам не было до этого никакого дела. Мы пили и смеялись. В тот миг я был не Папой Жаном, а их ровесником — без имени, без памяти и без будущего. Я был невинен и счастлив. Девушки раздевались столь же невинно. Их платья высыхали и неприятно липли к телу. “Мы, все равно, как голые”, — и малолетка сдернула платье у той, что с высунутым языком…
“Не надо. Еще увидят в окно”, — взвизгнула ее подруга. Я опустил шторы с немалым удивлением — ателье располагалось на десятом этаже. Девицы сняли платья. Я их пощупал немного, но они все еще смущались. Мы продолжили пить шампанское. Потом мне пришла в голову мысль нарисовать эти прекрасные тела, ведь я всегда оставался в первую очередь художником. Три голые вакханки появились на картине со змеями. Они танцевали и хихикали. И я смеялся вместе с ними, пока не зазвонил телефон.
“Папа Жан”, — это была Ирина. — “Материус согласен. Едем в Асеновград”.
Я протрезвел. Мне снова было 36.
“Рад тебе”, — ответил я мрачно и вылил остатки бокала в пепельницу.
“Тусовка закончилась”, — холодно сказала малолетка. — “Нет”, — ответил я. — “Продолжайте, я люблю, когда у меня гости”. Но девушки быстро оделись и хотели уходить.
“Хочешь, останусь с тобой?”, — спросила смуглая малолетка. Разумеется, я хотел. И она осталась. Мы дали волю самым сокровенным сексуальным фантазиям. Душа понеслась в рай в ее теплых объятиях, призраки оставили меня в покое.
Я уже забыл смуглянку к тому времени, когда стоял на перроне с букетом роз. Тринадцать алых роз отсчитывали секунды до прибытия поезда из Пловдива. День начинался плохо. У моего шофера сломалась машина, и я дал ему ключи от своей до пяти вечера — времени приезда Ирины. Потом пришел мой друг, соавтор по антироману «Галерея Папы Жана». Он попросил уступить ему ателье на несколько часов. Я дал ему их до шести. Ни тот, ни другой не появились на вокзале, а было уже семь вечера. Ирина тоже опаздывала.
Я довольно глупо выглядел с букетом роз на перроне. Наконец-то! Навстречу мне с мудрой и лукавой усмешкой идет Материус. Все становилось на свои места. Мы почувствовали себя счастливыми. Шофер, казалось, приедет только ко второму пришествию, но это не имело для нас особого значения. Что же касается сексодрома, то в нашем распоряжении была и квартира, и апартаменты. Только бы Ирина смогла ускользнуть от Материуса!
Вот моя дива вышла из поезда. Ирония и Ириния. Я почувствовал эротический азарт и всю полноту счастья. В глубине души поселился маленький червячок вины за прошлую ночь, проведенную в объятиях малолетки. Ирина приняла букет и поцеловала меня. Неужели мы стоим рядом друг с другом? Да, это мы вдвоем стояли на перроне, и это было не во сне, но уже через полчаса пришлось спуститься с небес на землю.
Охранник мой так и не объявился. Мы все еще надеялись свить гнездышко в квартире или апартаментах, но апартаменты оставались недоступными из-за разгильдяйства моего арт — менеджера. Оказалась закрытой и квартира. Я был близок к отчаянию. Свидание с любимой женщиной накрывалось. Кроме всего прочего, последние гроши я вчера спустил на шампанское, а на жалкие остатки пропитых денег купил розы. Значит, гостиница тоже отпадала. Оставалось искать укромное место на берегу реки. Километр мы прошли пешком. Солнце исчезало за тучами. На берегу сидели рыбаки: их было много, и они, безусловно, могли помешать нам. Повыше располагалось еще одно местечко, но его занимала пара тинейджеров лет пятнадцати. Руки наглеца что-то искали под юбкой у скромной девушки. Скоро из кустов вышел еще один парень, и присоединился к тем двоим. Им очевидно хорошо было втроем. Еще выше виднелась следующая пара. Красивые, похожие на породистых лошадей, они поначалу занимались сексом на берегу, а затем перебрались в воду. Там они многократно и смачно трахались. Меня охватили злость и досада. Мы ждали, пока они уйдут, но они изобретали все новые и новые способы. Тогда мы отправились дальше и наткнулись еще на одну пару.
Внешне они были очень похожи на нас. Мужчина с бородой, распаленный страстью, женщина — стройная, как Ирина, и чуть моложе партнера. Но это были не мы. Ирина брела задумчиво и в смущении, или, наоборот, скрывала под этим свое возбуждение. Мы шли все дальше и дальше. Закапал дождь, сменившийся вскоре отвесным ливнем. Мы уже едва держались на ногах. Потоки воды струились по дороге, задевая наши щиколотки. Нас выручила машина, стоявшая на стоянке. В ней мы и нашли приют любви, и здесь же доставили друг другу удовольствие, несмотря на то, что промокли до нитки. Слезы текли по моему лицу. Я и радовался, и грустил. Через час Ирина должна была сесть на поезд, а я вновь оставался одиноким и неудовлетворенным в своей любви.
Плохое начало! Все против нас! Ключи! Машины! Приятели! Даже наши двойники и небо! Мы так жаждали этого свидания, а взамен получили короткую встречу и новое расставание. Деньги, как назло, тоже вытекли сквозь пальцы. Остаюсь один. И нет друга, чтобы утешить меня. Через час мы расстались, и мои слезы высохли. В голове гудела пустота. Выставка открывалась уже совсем скоро. Если и на ней не встретимся — значит, не судьба. Но дождь не загасил нашего огня…
Варна. Галерея «Весталка» распахнула двери. Волнение и суета. Бывшая мисс Болгария стала галеристкой. Ах, какая сенсация! Здание, как улей, скоро наполнится любителями изящного искусства и зеваками, бизнесменами и журналистами, философами и языковедами. Всюду — разгоряченные и нахмуренные физиономии, сияющие и грустные лица. Палитра лиц. Событие не нуждалось в шумной рекламе. Материус Розенкройцер представил философскую интерпретацию нового стиля в живописи «энергетический лизизм», а открыл этот стиль «Болгарский Пикассо», как меня назвали в русской прессе. Это пахло сенсацией.
Шесть часов уже близко. Весталка подавлена и готова расплакаться. Первый ее опыт в качестве галеристки провалился или на грани провала. Уже семь часов вечера, а начало объявлено на шесть. Публика нервничает. Одни периодически бегают в ближайшее бистро, где борются с жарой, заливаясь холодным пивом, другие смотрят на часы и пытаются сохранить философское терпение. Папы Жана нет!
«Если он сейчас не приедет, я сделаю стриптиз без него», — в ярости подумала весталка, но вдруг рассмеялась. И было отчего. В толпе стоял маленький, очкастый культуртрегер. Он не выделялся из толпы. Но вот его охранник… Сто двадцать килограммов живого веса и выпирающее мужское достоинство, до неприличия четко обрисованное брюками. Смех весталки стал истерическим, и она заспешила в туалет. «Где же Папа Жан? Хоть бы с ним ничего не случилось… А то все закончится, не начавшись…».
Но с Папой Жаном ничего не случилось. Отнюдь — Папа Жан как раз в это время развлекался с другой весталкой.
Я встретился с Ириной за несколько часов до открытия. Материус пустился философствовать со студентками, а мы не преминули этим воспользоваться и спешно улизнули. Скоро мы прибыли в отель на «Золотых песках».
“У нас несколько часов”, — сказал я коротко.
“Целая вечность”, — прошептала она. Я расстегнул ее вечернее платье. Она выскользнула из него как змея, сбросившая старую кожу. Ее глаза выражали тревогу. Она будто раздумывала, прикрыв руками грудь. Огненные пятна выступили на ней, а губы вибрировали, словно наэлектризованные. Я оголился. Она рассматривала меня, и взгляд ее был удивительно непостижим в своей кошачьей прелести. «Голая Ирина» — кумир, обтянутый кожей. Возвышенная поэтесса с обнаженной плотью и зверем между ног.
Тяжелое дыхание обдувало окно, и вихри воздуха снаружи рассыпались каскадом звуков, напоминающим то ли шум прибоя, то ли свист картечи. Мне захотелось чем-нибудь прикрыться. Барабанные перепонки раздирал телефонный звонок, расстроивший раут со школьницами. Мне вспомнилась одинокая ночь моей фантасмагории. Незавершенная картина. Забрызганная стена и мои приходы. Встречи на рынке. Нет. Может, все вернется. И сейчас все будет. На пороге — перемена в жизни. Погрузившись в себя, я не заметил, как она отняла руки от своей груди и приблизилась ко мне. Раскрыв порочные объятия, через миг она уже сидела на мне верхом, обвив ногами мою талию. Ее губы и язык заиграли по моему возбужденному члену. Ливень сменился градом — свалившись на пол, наши тела дробно забились в бурной прелюдии. Она брыкалась подо мной, а в ее взгляде не затухал потаенный инфернальный свет. Мне же она тогда представлялась сказочным образом, недоступной женщиной из плоти и крови.
Я провел рукой по ее груди и почувствовал, чего мне недоставало во всех картинах и женщинах. Мне не хватало настоящей, необузданной любви вне всяких запретов, я искал бесконечно страстного желания. Она глубоко вдыхала воздух, беспрестанно меняя выражение своих глаз. Одержимость медленно угасала в них. Все было так естественно — мы просто лежим и ласкаем друг друга. Ее шаловливые пальцы расстегивали мою одежду, а мои руки в это время, прищипывая, нежно мяли ее грудь. Нас было уже не двое — тысячи всевозможных ощущений нашей прелюдии жили теперь вместе с нами. Она добралась до моих брюк. Я с силой впился в сжатую мною грудь, и у нее вырвался сладострастный стон. Тут я, наконец, вытолкнул свой шланг наружу, вставил его между ее ног и он мгновенно без сопротивления провалился в пульсирующую бархатную тьму. Все вокруг переменилось. Все желания были исполнены, и тысячекратное блаженство охватывало нас, когда я погружал свое тело в каждую ее клетку. «Потрясающе!!», — стонала она, — «Грандиозно!!», — и вскрикнула вдруг, повалившись вслед за тем навзничь.
Мы оба начисто выпотрошили закрома наших жидкостей. Она терлась о мою грудь и улыбалась так, как не улыбалась никогда раньше. Спокойно и блаженно она уносилась вдаль на сладостной волне, переполнявшей ее. Даже я замер в недоумении в тот момент, но причину узнал уже позже.
Ирина долгое время не знала сексуального удовлетворения. Она спала с мужем все реже и реже… Разгадка ее поведения была простой — из-за половой неудовлетворенности она страдала неврозами, ведь ей приходилось подавлять свои желания, а это не каждому под силу.
Я почувствовал легкое облегчение, но с другой стороны, не мог смириться с мыслью о том, что она сейчас изменила мужу. Совесть говорила мне, что и я преступил некий дозволенный предел. Я боролся с собой. Речь шла о женщине, которую я любил и о моем собственном счастье. Ведь то, что произошло между нами, могло больше не повториться, и я был несказанно рад, что это случилось вообще. Так я утешал себя.
“Почему ты так печален? Прямо как будто прощаешься со мной на вокзале”, — она нежно приблизила ко мне свои губы. Как при расставании… Но расставания не последовало — почувствовав внезапную эрекцию, я ответил на поцелуй ураганной активностью языка. Она тут же опрокинула меня на спину, стиснула ногами мою грудь и резкими и широкими движениями обеих рук стала растирать свою. Мы отдались нашим неизменным интимным фантазиям. Я провел руками по ее икрам и, не долго думая, оголил бедра. Меня бросило в жар. Я балансировал над бездной ни с чем не сравнимого удовольствия как лист, который вот-вот оторвется от дерева и хочет в последний момент напиться его живого сока. Наши тела пылали от страсти. Мои руки заблудились в ее бедрах. Я чувствовал, как ее мышцы расслабляются, как она держится из последних сил и вот-вот сдастся. Теперь она пританцовывала верхом на мне, плавно опускалась и поднималась, влажно массируя мышцами влагалища мою уздечку и сладостно постанывая при каждом входе моего бура в ее скважину. Кровь у обоих кипела и сворачивалась в тромбы, чтобы затем прорвать их и с новой силой пуститься в бешеный водоворот нашей скачки. Пульс иглами впивался в кожу и внутренности, грохотал кулаком по стенкам вен, прорывался в открытые окна сосудов и растекался в бесконечности. Зародившись в адских машинах наших тел, он лупил барабанным боем в неукротимой жажде разрушения, перекрывал нам воздух… Мы вышли на террасу. Она облокотилась на парапет. Казалось, не имеет значения, когда мы опять сольемся в экстазе. Мы перестали думать о том, что скрываемся, творим недозволенное и что наша связь может не иметь продолжения. Мы находились не в гостинице, а где-то вдали, по ту сторону сияющего горизонта, приковавшего к себе наш невидящий взгляд. После я вспомнил, что в тот раз было полнолуние. Две полных луны. Это были ее груди в лунном свете. Затем Луна скрылась в облаках. Я вдохнул Вселенную и закрыл глаза, открыв их снова только после того, как выпустил воздух. Обессиленный и вспотевший, я лежал пластом на террасе. Ирины не было рядом, но во мне еще блуждали отзвуки ее крика: «Потрясающе!!»
В голове незаметно всплыло: «Господи! Выставка!» Заплетающейся походкой я вошел в комнату. Ирина поправляла волосы и напевала незатейливый мотив. Увидев меня, она замолчала. Взгляд ее стал виноватым как у ребенка, укравшего шоколадного зайца.
“Выставка”, — сказала она, показав на наручные часы, — “Опоздали”. “Мы опоздали из-за бури, которая только что здесь пронеслась”, — подумал я мрачно, — “Какое это имеет значение теперь, моя ласточка? Что весь мир по сравнению с тем, что у нас теперь есть?”
Она сразу стала деловито важной и отчужденной. Постоянно глядя на часы, она явно думала о чем-то постороннем. В ее поведении незначительное выглядело существенным и наоборот. Она торопливо поцеловала меня, развеяв мрак моих дум. По пути в галерею мы распевали песни и увлеклись этим так, что чуть не угодили в аварию. Я и так порхал на крыльях эйфории от предстоящего события — моей персональной выставки, которая должна была стать значительным событием в богемной жизни. Но теперь я просто парил в поднебесных высотах, и главной причиной такого небывалого подъема была, конечно, Ирина.
“Сейчас начнется стриптиз, публика задержится”, — деланно сердясь, пробурчала галеристка, — “Ты бы еще больше опоздал”.
“Что такое «лизизм»?”, — спросила меня симпатичная студентка с большими глазами и огромными титьками, — “Лизане… Лиз…”.
“Всеобщая растворимость всего во всем”, — начала объяснять Ирина. Я незаметно подобрал бутылку шампанского и заиграл языком по ее горлу перед вытаращенными глазами очкастой студентки, всем своим видом показывая (в шутку, конечно), что готов к немедленному минету. Ирина стояла ко мне спиной и ничего не могла видеть, но студентка еле сдерживала смех от моих гримас. Ирине показалось, что студентка смеется не иначе как над ней и она, наверное, готова была снять с нее очки и хорошенько испортить фотографию, но со стоицизмом проповедника продолжала объяснять теорию. Я уже пролизал шею бутылки до дыр. Но вот Ирина обернулась, и я возблагодарил Бога за то, что у нее под рукой не оказалось ничего тяжелого. Я стал расплескивать брызги шампанского вокруг себя. Ирина схватила меня, оторвала от стойки и поволокла в туалет освежиться. Пока она приводила меня в чувство, я втихаря залез ей в трусики. Она не успела отскочить. Задрав наверх ее одежду и молниеносно расстегнув бикини, я усадил Ирину на край раковины. Она пришла в ужас и из последних сил попыталась сдержать меня. Нечеловеческим усилием ей удалось выскользнуть из моих рук и она быстро оправила помятое платье.
Тусовка закончилась. Настроение равнялось нулю. Меня мучили угрызения совести из-за Ирины. Прошла эйфория от уникальной выставки, достойной книги рекордов Гиннеса, на которой было продано двести моих картин. У каждой проданной картины стоял охранник. Друзья пили, веселились, философствовали, а мне становилось все тяжелее и тяжелее. Но вот Ирина шепнула мне на ухо: «Пойдем на пляж». Я оглянулся на Розенкройцера. Он, хотя и не пил, но выглядел слегка поддатым в пылу жаркого спора с каким-то очередным умником.
Я плохо помню, как все тогда происходило. Не могу сказать сейчас, было ли полнолуние, в моей памяти встают только волны, которые набегали на прибрежный песок, пытаясь вырвать нас из объятий друг друга. Снова мы сплетались как клубок, и в который раз волны нас разделяли. Теперь и они вскрикивали вслед за нами: «Тотально! Тотально! Тотально!»
Наступило новое утро. Выставка уже стала прошлым. Вечеринка завершилась. Ирина снова обратилась недоступной мечтой — женщиной, которую я вожделел более всего на свете. Лунный оргазм перешел в собственность Луны. Новолуние. Будет ли следующая полная Луна? Кто знает? Может быть, с другой женщиной. На пляже остались отпечатки наших тел. Одна бескрайняя картина. Вечное творчество, цвета и элементы, энергия картины, сливающейся в бесконечности с другими полотнами. То, что никогда не избудет между нами. Тотально ли? Я приближаюсь к волнам. Настроение мое изменилось, я был не в своей тарелке и ничего не мог воссоздать в своей памяти. Вот я растворил себя в пейзаже. Каждая моя клетка содержит знание обо всех атомах ночи, деревьев, песка и моря. Я чувствую глухой рокот водопада, вижу блеск его струй. Теперь пейзаж растворяется во мне и меня переполняет энергия, она перетекает из моей руки в руку Ирины и наоборот. Я дотронулся до всех рук, пульсирующих в ночи, собрал поцелуи всех губ, коснулся всех тел. Их были миллиарды, они любили друг друга в эту ночь, искали спасения, если вовсе существовали. Объятия, разомкнутые волнами. Объятия, которых ищут, смех, растаявший в пляске моря. Объятия тотальные, как перед концом света. Объятия, разъединенные новым ударом волны. Порочное разъединение как порочное желание. Поиски грудей, бедер в подводных камнях, выступах, корнях. Новое любовное объятие, новое разделение. Лихорадка. Свет меркнет. На берегу водоросли — тела. Долгие поцелуи. Холодные поцелуи дождя освежают тела. Новолуние. Эхо в памяти: «Тотально-о-о-о!»
Мы разлучены, и вот я снова воссоединяюсь с неживой природой. Секс-коты и секс-кошки с русыми и черными волосами вместо ее объятий. Ненавижу одиночество, но зато хорошо умею перевоплощаться.
Я безуспешно пытался забыть Ирину, она владычествовала над моими мыслями. Но все же тяжким усилием воли я превозмог самого себя, и тогда все терзания по поводу любви и секса покинули меня. Я продолжал любить Ирину и вместе с тем трахать все, что движется, любыми доступными мне способами. Скоро и этого мне было мало. Огонь не был потушен. Мне было под силу выеб….ть весь рынок на ящиках с тухлыми помидорами. Но в голове промелькнуло: опасно! Надо заставить себя вернуться в Асеновград, тогда все и решится. Не стоило надолго оставаться в софийском ателье, находившемся, как назло, прямо над квартирой Ирины. Меня одолевали хищнические стремления, одиночество убивало, а желание рвало на части как крюк, косо воткнутый в желудочную полость. После я свыкся и примирился с этим состоянием. Мне только так казалось.
Может быть, так все бы и вышло на самом деле, если бы я нашел уединенное пристанище — высоко в горах, вдали от цивилизации, без связи с внешним миром. Еще лучше я чувствовал бы себя в пещере, наглухо запрятанной в пустынных песках. В конце концов, идеальным вариантом стал бы необитаемый остров. Но там, наверное, обитают туземки со стройным телом и длинными каштановыми волосами. Иринии! Так что, все-таки, я бы выбрал пустыню. Мне казалось, что я точно знаю, как поступить. Образ моей мечты бледнел в памяти. Я стал рисовать еще лучше, еще усерднее и вдохновеннее. Музы посещали меня, но я не понимал, есть ли в них нужда. Мне никто не требовался, кроме Папы Жана. Я уже год не чувствовал земли под ногами, мне нужно было полностью затеряться в мире. Влюбленность оказалась фатальной. Я рисовал с утра до вечера, а, когда уставал, расслаблялся, мечтая о несбыточном.
Когда эмоции переполняли меня, я садился в машину и гнал с бешеной скоростью. В иных случаях спасался у проституток или в глубинах самопознания. Все-таки меня не покидала уверенность, что скоро я опять стану тем Папой Жаном, каким был до встречи с Ириной. Мое одиночество чем-то обогатило меня, я постарел и стал мудрее. И все снова прервалось телефонным звонком.
“Здравко!”, — это был ее голос. Я пытался побороть свой шок и поначалу даже не заметил, что она назвала другое имя.
“Нет, это папа Жан”. (Если бы можно было отмолчаться!). Ее голос как иерихонская труба разрушил цитадель моего одиночества. Он хлестнул меня наотмашь, а я был перед ним беззащитен.
“О, какая неожиданность!” (Приятная ли?)
“Как ты?” (В голосе чувствовалось такое безразличие, что я готов был ее убить!)
“Как я, ты спрашиваешь? Мне еще мерещится твой голос на пляже в той ночи. Пытаюсь просто жить один. Я никого к себе не подпускал, а вот ты назвала другое имя. Как ты сама?”.
“Я просто перепутала телефон”, — она виновато засмеялась.
“Хорошо, если это так”.
“Рисуешь?”
“Тотально”, — ответил я, мне стало не по себе.
“Ну и как?”
“Утомлен и вдохновлен. Чао. Поищи получше телефон Здравко”.
Она положила трубку, сказав «До скорого!» Я схватился за кисть, но тут же забросил ее и рухнул от смеха. Мне все мерещился голос на песке, и я хохотал все громче и громче. Хорошо, что не все, случившееся на пляже, отложилось в памяти. Больше меня там не было — во мне сохранились золотые песчинки воспоминаний, и их никто не тронет. Смех мой захлебнулся одним отчаянным всхлипом. Дальше наступила тишина… Холодное безмолвие сдавило мне грудь.
Змеи на картине стегали меня своими ледяными застывшими телами. Я не хотел прикасаться кистью к незаконченному полотну. Оно все еще провоцировало меня. Холод сковал его слишком рано. Исполненный страсти, я опустошил себя. Лед покрыл мою кожу. Умирая от желания и одновременно, выражая ему полное безразличие, я окунулся в омут видений… Та ночь на пляже. Первая и последняя. Только ради нее стоило прикасаться к полотну. Она исчезла под панцирем моего эгоцентризма и вдохновения. Постепенно я стал терять приобретенные в скитаниях навыки и получать новые, сменил доходный бизнес известного мецената и зажил с верой в самой неуверенности своего искусства.
Я очень хотел вернуть ту ночь, я заслужил ее, посвятив себя любви и красоте, заслужил каждым ударом сердца, всеми фибрами своей души, каждой призрачной и осязаемой мечтой. Я и раньше знал, что такое красота, верил, что любовь существует — даже Божественная и материнская любовь. Ежедневно меня будоражило отчаянное влечение. Оно было далеким от всего мирского. Меня переполняло желание собрать золотые песчинки на пляже и объять всю природу. Я нарисовал незатухающую амплитуду радостных восклицаний и закрыл глаза. Змеи на картине корчились в агонии, оживали и вновь застывали. Я опять закрыл глаза и коснулся губами клитора живой богини — Той, что не могла исчезнуть, Богини воспоминаний той ночи.
Ноги ее были раздвинуты, ее страсть являла воплощение моего огня, изливалась пылающей лавой, божественная плоть таяла на моих губах. «Тотально!», — прошептал, я и теперь уже моя страсть продиктовала мне стихотворение — первое стихотворение, посвященное моей великой Любви.

Comments are closed.