Принц Папа Жан

Песок….

Песок был ненастоящим — в тот миг реальность ушла в небытие. Все перерождалось, отдаляясь от прошлого, которое я хотел снова пережить. В той ночи песок был мокрым, и пляж выглядел иначе.
“Мы далеко”, — шепнула Ирина, — “Далеко от всего, что нам может помешать”. Время остановилось для нас. Ее пальцы гладили мою грудь. Наши языки блуждали друг у друга во рту. Как я мог отречься от этого? Моя рука гуляла под ее платьем. Ирина напоминала влажный песок, впитавший воду до глубинных подземных слоев. Мы были очень близки друг другу в тот момент. Приближаясь к исполнению наших желаний, мы сами все больше и больше становились желанием. Я утонул в ней, в ее объятиях, ее губах, предав внутри нее забвению собственное эго. И с этим растворялась в ней моя душа. Сторожевая башня моей плоти, твердая, как железо, пыталась сдержать мою ранимую сущность. Часть меня не верила, что мы на самом деле снова лежим вдвоем на песке. Стояла осень, похожая на лето, и в глубине моего сердца родилось новое стихотворение. Я сотворил из цветов жизни мысль, из мысли — стихи, посвященные ей, моей любви, вновь воскресшей и вознесенной на глубину чувственности:
«О, кто же ты?
Ты — призрачный луч света,
Летящий из глубин веков».
Все развивалось слишком быстро. Разве мои стихи или мое тело не в состоянии жить без нее?
В который раз я поддался инстинктам плоти. Мой истерический смех перешел в жалобный стон, и на божий свет спустилась тишина… Я забыл про картину, которую против желания рисовала моя кисть.
Я уже вышел из ателье, а мои губы повторяли льющиеся из недр моего внутреннего бытия стихи. Я не знал, куда иду, но верил, что она рядом со мной, и ощущал ее незримое присутствие. Я запрыгнул в машину, а губы продолжали:
«Так природа, вливаясь в материнскую землю,
Порождает на ней Красоты волшебство».
Я опять непременно хотел видеть ее — обнаженную, откровенную и смущенную. Немного побаиваясь возможного развития событий, я чувствовал дикую радость. Приказав своим губам замолчать, я теперь провел ими вверх по ее руке, ненадолго задержавшись на плече, и плавно перешел к нежному изгибу шеи. А мои руки тем временем ласкали ее грудь, и раскрытые губы летели в упоении бесконечностью:
» Ты — мысль моя иль ты от Бога?
Земная или неземная радость?»
Я был с ней. Ее легкий испуг бледнел перед дивным ее взглядом. Я еще не верил, что я с ней, опасаясь очередного подвоха. Мы в ее квартире. Материус мог вернуться в любой момент. Было поздно, и мы старались вести себя осторожно.
» Изгнанница иль воплощенная,
Задумчиво взираешь в ночь…»
Она надела длинное черное платье с глубоким вырезом. Увидев это дело, я заржал, как жеребец, зарычал, как дикий зверь, оплетая себя вокруг ее выдающихся форм и выпуклостей. Мы метались как рыбы на песке, истошно стонали в беспорядочных попытках освободиться от ее бретелек. Наконец я резким рывком покончил с ними. Она тут же исцарапала себе грудь и принялась судорожно тискать мою. Я засунул руку до запястья в ее шелковую, уже изрядно увлажненную вагину. Уловив момент, когда ее тело чуть отодвинулось в сторону, я посмотрел ей в глаза нежным и, вместе с тем, осоловевшим от страсти взглядом. У меня чуть не вырвалось: «Пропадаю без тебя, пытаюсь забыть, но не могу».
Вместо этого мой язык прошелестел:
» Я ищу тебя в звездных путях,
Лишь одна там сияет звезда
И две ауры наши, сливаясь
Прикасаются к чудной мечте».
Она тронула пальцами мои губы. Я замолчал. Материус в любой момент мог вернуться, а я не мог оторваться от нее, я был бессилен. Ее плечи были бессчетное число раз исцелованы мной, груди истерзаны в клочья. Мы совсем забыли, где находимся, нам никуда не хотелось спешить.
» Так приди же ко мне,
Распустив свои косы,
Принеси мне лесные фиалки
Обожги меня огненным взглядом…»
Мы занимались любовью на пианино. Голос ее стекал по клавишам — тихая мелодия фортепиано и оркестр дьявольской страсти. Мир наполнился мелодичными звуками, сливающимися в симфонию неги, страсти и изысканного разврата. Панели вибрировали от звуков и их импульсы стократной мощью резонировали в волнах наших содроганий. Каждая нота жила в нас, звенела в нас и смотрела на нас стеклянными рыбьими глазами.
“Хочешь, будем рыбами? Поплывем нагие в воде, и будем там продолжать наш секс?”.
» Ядовитую смесь намешала колдунья
И я выпил до дна тот напиток любви».
Ее платье обвилось вокруг талии, и острые пальцы пронзили мои плечи. Губы ее свело в судороге экстаза, а глаза затянуло пленкой томного блаженства. «Исчезаю!», — стонала она.
» Молнии, ветры, дожди
К плоти моей прикоснулись
И разодрали шипами
Память о страсти моей».
“Не могу без тебя!”, — ее голос звенел, как струна, а локти мерно двигались, ударяя в унисон по клавишам.
» И на путях судьбы неумолимой
Мы продолжаем верить и любить».
Мы грохнулись на пол. Крышка пианино опустилась с печальным отзвуком эха. Луна скрылась в облаках. Ирина вскрикивала: » Тотально-о-о-о!» А я все еще не верил, что мы вместе, ведь я еще недавно хотел забыть ее и вычеркнуть из своей жизни.
» Наши тела то сольются,
То разделяются снова,
И сладострастия семя
Сыплется в лоно любви».
Поэма звучала в моей памяти, а непроизнесенные слова превращались в действие. В своей поэзии я выразил все, что пережил и испытал.
Я опять был болен, отчаялся и не мог оставаться наедине с собой в ателье. Мне как никогда нужна была новая встреча с ней. И я еще не успел понять, чего же мне недостает, когда услышал ее голос в трубке:
“Давай займемся любовью в лифте? В том самом, где мы встретились”.
“А на Луне?”
“И на Плутоне!”
“А на спине у коня?”
“Сладкие ягодки”, — покусывал я ее соски, — “И корзинки со сладкими ягодками!”.
“А в ковчеге?”
“В капсуле, из которой еще не вышел весь воздух…”, — комната казалась тесной. Что мы здесь потеряли? В ее доме, у ее семейного очага? Нужно было что-то менять…
“Давай оденемся и поедем на машине! Куда глаза глядят”.
“Хочу чего-то развратно милого! Как на спине у коня!”, — и она нежно изобразила ржанье кобылы, что, наверное, как раз и представлялось ей милым развратом. Мы лежали на полу — непонимающие и обманувшиеся в самих себе. Мы желали получать все больше и больше — до бесконечности. Наши взгляды иглами пронзали друг друга. Надо было расплескать уродство забытья, чтобы любить без расставаний, прикасаться друг к другу через запреты. Мы хотели видеть себя не Ириной и Папой Жаном, а нашими двойниками, которых мы когда-то наблюдали на берегу реки.
“Хочу, чтобы и мы были там”, — прошептал я ей.
“На берегу моря”, — угадала она….
» Вихрь эмоций нас уносит
Дни, мгновения улетают
В памяти, крадущей время…»
Улыбаясь и держась за руки, мы вышли из ее квартиры. Досужая соседка провожала нас туповатым взглядом. В машине мы сразу положили языки друг другу в рот и приступили к прелюдии. Возбужденно вертелся стартер. Мы не видели ни направления, ни дороги — не мог же я одновременно целовать свою женщину и следить за рулем. Машина летела. Ирину начало клонить в сон. Боролся с ним и я.
Но вдруг я нащупал рукой ее теплую промежность и не замедлил протолкнуть ладонь внутрь. Разгоряченная засасывающая вагина просто обжигала мою кисть влажными пульсациями страсти. Нет, я не сплю! Господи, не сплю!
» Краски высыхают на холсте,
Лишь коснувшись дивных форм…»
“Мы сбежали”, — прошептала она, и, перекинув ноги, оседлала меня сверху. Ее язык как голодный удав проскользнул между моих зубов и влетел в рот. Рука ее протиснулась мне под одежду, коснувшись голого тела. Мы сбились с дороги. Потаенной областью мозга я испугался возможной аварии, но это уже не играло для меня никакой роли. Мы сделали свой выбор, когда позволили себе увлечься взаимными приготовлениями и ехать вслепую. Мы были вне себя от наслаждения. Я не видел дороги и плюнул на нее вовсе, потому что хотел только полного растворения наших тел друг в друге. Вот было бы здорово, если бы катастрофа случилась именно в тот момент, когда мы одновременно кончим как из пушки! Мы не позволим себе охладеть!
“Это безумие! Это свобода!”, — кричала она.
“Тотальное оплодотворение перед судьбой!”.
“Перед появлением Мессии!”.
“Целуй мою грудь! Отпусти руль!”.
“Хочешь, прыгнем через костер? Хочешь?”.
Я едва увернулся от мчащейся навстречу нам машины. Меня охватил ужас, но уже через мгновение страх улетучился. Не было на свете силы, которая оторвала бы меня от моей любимой женщины. Звучно шлепая ягодицами по моим бедрам, она с размаху насаживала себя на мой толстый кол и вопила: «Люби меня! Люби меня! Люби меня!». А машина все продолжала выделывать орнаменты на автостраде.
» Слова отражают Вселенной порочность
А вечность переплетает иллюзию
Нашего вымысла бытия».
Я задел гудок. Огромный грузовик, как удар судьбы, пролетел в миллиметре от лобового стекла. Ирина рвала и метала в адском оргазме. Я отпустил руль. Безумная оргия продолжалась во всей своей дикости и красоте. Нас обоих лихорадило. Я терзал ее грудь как голодный сатир. Одна моя рука мяла ее бедра, другая держала руль. Левая нога жала на газ, правая срослась с ногой Ирины. Я чувствовал, что мы вытекаем в вечность, и шансов уцелеть не было. Может быть, это последнее жгучее предсмертное переживание, которое стоит всей жизни?
Экстазно! Тотально! Экстазно!
«Анализаторы тел
Проявили свою несказанность,
Сладкой дрожью объяты
Эрогенные зоны».
Мы взмокли как возбужденный песок. Провидение нас простило. Достигнув своего берега, мы снова с нетерпением ждали первой возможности пуститься в океан плотских наслаждений.
» Эрос выжидает», «Тотальное оплодотворение перед появлением Мессии».
Она превращалась в крестницу с картины змеиного излишества.
“Как это случилось?”, — спросила она, поглаживая мой голый череп.
“Я исчез и превратился в стих”, — ответил я. — “И хотел его услышать”.
“Услышал?”.
“Нет. Пытаясь убить чувство к тебе, я решил удовлетворять себя стихами вместо секса с тобой, но тщетно”.
«Медитируя, превращаем в излишество страсть
Совершенный экстаз воплощая в себе…»
“Божественный клитор”, — прошептал я, раззадоривая пальцем ее горошину.
“Ты его чувствуешь?… Стихотворение, я имею в виду”, — кокетливо спросила она.
“Еще рано. Очень рано”.
“Мы сбежали”, — добавила она, — “И оба еще голые. А скоро взойдет солнце”.
“Перед завершением картины со змеями я уже знал, что ты назовешь ее “Тотальное оплодотворение перед появлением Мессии”.
“Ты как будто мне сам это сказал”.
“Мы оба это сказали слово в слово и пережили все до последнего нюанса”.
“Наша любовь не умерла?”
“Нет”, — молвил я, а мои губы шептали новое стихотворение:
» Мы иногда выходим из нирваны,
Подобной сну, и в вихре тонем
В том вихре, что сметает все».
“Куда мы убегаем, Ирина?”. Она помолчала и созналась затем, что это была первая ночь, в которой мы не скрывались друг от друга и от своих чувств.
“Я нужна Материусу”, — коротко сказала она, — “Но не думай сейчас об этом. Это наша ночь и не надо грустить. Не верь, что мы расстаемся. Не верь, что эта ночь когда-нибудь кончится”.
“Ночь была невероятной. Я стал пошлым извращенцем. Нельзя вместо истинно своей женщины потреблять ее жалкие подобия в лице других женщин. Они — не ты! “.
“Хочешь Плутон?”.
“И самую высокую вершину Витоши”.
“Нет, на Гималаи. И в корзину с рыбами!”
“И зачем я трахал других баб?”.
“Я не ревнива. Открывай меня в них”.
“Думаешь, это возможно?”.
“Нет, наверное”, — ответила она.
» Пропадаем, блуждаем в реальности жизни
Превращаются в камень нашей жизни следы».
“Можешь еще что-нибудь мне прочесть?”.
“Почувствуй сама мои стихи вокруг себя”.
“Своими клетками…”.
“И аурой…”.
» И мгла зачеркивает тени
Родившихся прозрачных духов…»
Мне вдруг стало холодно.
“Мы не можем вечно бегать, Ирина”.
“Не можем. Но я не хочу причинять боль Материусу.”
“Умоляю тебя, люби меня, как в эту ночь. А с ним будь другой женщиной, похожей на тебя лишь телесно. Будь моей дивной, запретной, вечной беглянкой. Ты обречена всю жизнь — оставаться моей и носить часть меня в себе. Видишь, даже я иногда говорю тривиальные вещи.
— Не люблю, когда твое сердце шутит с Эросом”.
“О да!”, — сказал я насмешливо, — “Твоя поэзия другая. Деваться некуда от высокоинтеллектуальных перлов. Но даже она признает, что подчас игра наших мускулов выше всех написанных книг. Лучше приписать все выдуманному божеству, как Эрос, чем признаться в том, что игра наших мускулов — и есть Эрос. Лучше питаться поэзией, чем быть ею”.
“Не злись!”.
Мне стало больно продолжать разговор. Уже развиднелось, и мы пошли обратно.
«Ты вернешься к семейному очагу, будешь снова примерной супругой и еще поместишь меня в свой сборник стихов. Уверен, что его будет распирать от заумных пошлостей, ведь только так ты сможешь усмирить свои чувства. А я… я не прочитаю вслух свои стихи, но прошепчу их в одиночестве как беспорядочную исповедь».
Похоже на исповедь. Как жизнь, как любовь, как сильные чувства. Взрыв — и все погребено. В следующий момент мы помогаем себе воскреснуть, и снова убиваем себя.
“Умоляю, не говори так”, — она едва сдержалась от слез. Все рушилось — прекрасная ночь, прекрасные переживания, радость полной жизни и чудный миг, который длился целую ночь.
«Храм влюбленных — моя галерея картин
Растворенные временем, светятся наши тела».
“Хочу наполнить своей спермой целый океан”.
“Думаешь, это возможно?”
“Для меня — да”.
Я жутко завелся после всей этой болтологии, и новая волна возбуждения накрыла меня с головой. Мы сделали все возможное и невозможное, чтобы заполнить океан. И теперь она наполнилась мной, радостная и удовлетворенная.
“Папа Жан, к чему такая вселенская печаль? Ведь ты живешь в свое удовольствие. Женись, наконец, — я не хочу, чтобы ты грустил”.
“Видишь, как ты лихо разбираешься, что мне надо, а что — нет. Оказывается, философия знает про меня даже то, что я и сам понять не способен. Даже про любовь, в которой я, естественно, ничего не смыслю”.
“Любовь или половое влечение?”, — впервые от ее голоса повеяло январским холодом.
“Даже если и последнее, я имею право задавать вопросы”.
» Высшая энергия доминирует над препятствиями
Направляя лучи телепатии и биоэнергетики…»
“Почему ты не сожмешь мои соски, ведь я чувствую, что ты хочешь сделать мне больно. Сделай же это”.
Я с силой сдавил ей сосок, но в этом не было смысла — нельзя унять боль одной раны, нанеся себе другую, невозможно врать самому себе. Я хотел сказать, что очень счастлив. Человек верен единственно своему счастью, и даже тот, кто несчастен, отдается антиподу своего желания. Душа неосознанно творит все для счастья. Я восторгался тем, что влюблен, хотя и не обладал Ириной полностью. Она была дрожью и поэзией истерзанной души. Я был рад нарушать правила или тому, что не мог их нарушить. Или тому, что жил в сновидениях. Или… Или…
Почему моей судьбой стала не одна женщина, а несметное их количество? Их легкомыслие и прелесть, невинная развращенность, размноженный в сотни и тысячи образ любви вместо одного, единственного. Стрельба членом во всех направлениях вместо супружеской верности. В искусстве вместо равновесия — сумасбродство. Эстетика вместо этики. И венец сатанинского бесконечного метания — прекрасная женщина как жрица гибельной красоты. Рассуждения неуместны в миг извержения промеж ее бедер. Родник сладострастия, соленый от слез, невероятный коктейль, разбавленный спермой. Любовь! Почему даже на своем берегу ты так безрадостна? Почему сексуальный жеребец изнывает в кровавых рубцах кнутов? Почему колесница любви разбивается, свернув с дороги жизни, и отчего над этой дорогой кружат жуткие драконы, извергая огонь и дым?
Абсурдно звучит, но мы счастливы и в своей печали и в своем неумении наслаждаться тем, что имеем. Прошло много времени. Грезил я или все было наяву? Наш берег канул в небытие. Меня перенесло из одного сна в другой. Я полностью погрузился в краски, как некогда в асеновградском ателье. Мы вернулись в то свежее утро и погрузились в потрясный секс. Это было сказочным сном.
“Так не может продолжаться!”, — помню, сказал ей.
“Роскошно!”, — в сладкой истоме выдохнула она. — “Нельзя хотеть от жизни слишком многого”.
“Это неправильно. Мы не можем больше лгать человеку, который тебя любит. Заставь его почувствовать себя мужчиной, тогда ты забудешь меня. Сделай так, как я говорю”.
“Ты заставил меня почувствовать себя женщиной!”
По моему телу заструилось приятное тепло, перебиваемое внезапными потоками холода, сжигавшими все изнутри.
“Мысль — это изгнание страстей, дорогой. Материус не способен постичь свое тело другим путем. Он должен будет пройти через все круги ада, прежде чем прикоснется ко мне так, как ты. Тебе нужна жена, подруга, интеллектуальный партнер, но как любовница я изменчива подобно погоде. В сущности, я принадлежу только тебе”.
“Хватит поэзии. Будь человеком”.
“Поэзия делает меня человечной. Без нее я как дикая кошка”.
Помню, на том мы и расстались. Я тронулся никуда и через день снова вернулся к ней.
“Ты, сумасшедший!”, — ее крик жил предвкушением.
Мы оба окончательно лишились разума и на этот раз сбежали поближе, устроившись на склоне горы Витоши. Там гуляли кучи туристов, и пока она стонала подо мной, я боковым зрением увидел другую пару. Они тоже нас видели. Может, это были те самые наши двойники, которые на наших глазах еб…сь как кролики на берегу реки. Загадочные, безымянные мужчина и женщина, с нашими лицами, с нашими телами, которые теперь получали удовольствие, лишь глядя на нас. Не игра ли это воображения? Но не есть ли весь мир только игра воображения?
» Перед взглядом Творца
Растворяются краски
И любовь, и природа
Наших тел дивный сок».
“Папа Жан, ты — трепетный разум и можешь даже заболеть от опасной близости Красоты!”, — весело шутил Материус, рассматривая репродукции моих картин. Хотел бы я сказать ему, что я настолько близок к Красоте и к болезни, что он даже представить себе не может. Более того, что чем больше я люблю его, тем грубее предаю. Что мы оба обладаем одной и той же женщиной. Почему философия кончается, когда начинается жизнь? Почему он, гений, не может открыть формулу, которая могла бы разорвать магический, любовный треугольник?
Я идиотски расхохотался. Материус расстроенно поглядел на меня. Я сам был из-за него не в своей тарелке. Любовный треугольник. Магический круг. Неэвклидова геометрия, в которой, всем на удивление, треугольник может быть круглым. Я засмеялся еще сильнее.
“Ты довольно инфантилен!”, — сказала Ирина, услышав о «круглом» треугольнике”, — “Пойми, дорогой, только ребенок может простить это странное, сатанинское чувство юмора, с которым мы любим ближнего своего. Но еще подняты твои бедра и все еще встанет на свое место или сойдет с него”.
Мой смех прервался. Я будто вернулся к ней из дальних странствий. Мы опять одни и пилимся изо всех сил как в тот раз, на фортепиано.
» Шаг за шагом идем
Мы к базилике нашей
Там священник колдует
Совершая обряд»
Мы расстались. Я в который раз внушил себе, что все преходяще и долгое время не имел о ней никаких известий. Вернувшись в свое ателье в Асеновград к незаконченной картине, я, наконец, поймал вдохновение и знал теперь, как закончить работу. И после трех дней и ночей непрерывного труда я сжег холст, облив его керосином. Уничтожая с ним часть самого себя, я по-своему причащался. Тут же нарисовав другую картину, я испытал нечто, сравнимое с голодом — настолько очевидно угадывалось несовершенство этого произведения. Пустота сменилась тягостным кошмаром. Ощущение было не приятнее, чем если бы мне проломили теменную кость и сделали в черепе дыру размером с коровье копыто. Я изучал себя лукавым взглядом Материуса, пронизывавшим меня насквозь. Усевшись на больничной койке, я улыбался, в то время как тело мое слабело, голова угрожающе клонилась вниз, так что мне казалось, что она вот-вот свалится с плеч. Я превратился в дегенерата и, одновременно, в Материуса. Двое мужчин, любимых Ириной, слились в одном недоделанном выродке. Но неожиданный выход из кошмара стал моим спасением.
Я коснулся незаконченной картины. То, что случилось после этого, можно назвать только чудом, вызванным отнюдь не Гипносом или разжижением мозга, но, скорее, пугающей близостью Красоты.
Одна из женщин-змей отделилась от полотна и поцеловала меня нежно в рот. Жадные влажные губы другой из них не замедлили пробраться мне между ног, где смачно присосались к напрягшемуся отростку. Я рассеялся в холсте, в котором не было фальши, и отдался разврату с вакханками без опасения, что они растащат меня на части — я никуда не спешил. Ночь продолжалась вечно, в ней была Ирина, я стал ее избранником, и ее многоликие образы наполняли меня счастьем и удовольствием.
» Мы стоим перед священным алтарем,
Повторяя мантры — заклинанья:
Любовь угасла,
Любовь угасла,
Любовь угасла».
И вот я уже не в картине, а в столичном ателье. Мы с Ириной завершаем картину, наклеивая на нее змеиную кожу, собранную нами во время прогулки по Витоше.
“Ты поверишь, что я полгода жил в сновидениях?”, — спросил я ее.
“С того вечера, когда мы сбежали?”, — я кивнул в ответ.
“С того самого вечера, когда я утонул в экстазе. Тогда я словно умер в своем стихотворении. Оно и теперь живет у меня в голове, как вирус”.
» Расслабленные магией священника,
Выходим из трансбытия».
“Как-то ночью мне приснился кошмарный сон. Я и Материус в одном лице, в образе дегенерата”.
“Все мы — немного дегенераты. Это делает нас красивыми. Иначе мы были бы идеальны”.
“А если у нас когда-нибудь откроются глаза, и мы ужаснемся самим себе?”
“Не откроются!”, — отвечала мне она, пока я вставлял хвост змеи во влагалище женщины с ее лицом на картине «Тотальное оплодотворение перед появлением Мессии». Испустив стон, я провел пальцем по змеиной коже и в шутку притронулся чуть ниже спины ее двойника на картине.
“Ей приятно”, — засмеялась Ирина. — “Потому, что она — это я”.
» Я открыл вдруг глаза
Но где же прекрасная плоть?
Испарилась, как лава
Память пальцев моих»
“А если она — не ты?”
“Тогда”, — Ирина приблизилась ко мне и села на колени, — “Тогда я — поэтесса, довольно уставшая от жизни”.
» Тот милый образ на одной картине
Он есть, иль я его придумал?»
“Ты — философ”, — сказал я ей. — “Можешь как-нибудь объяснить, что случилось со мной в тот вечер? Я не настолько болен, чтобы это было опасно для нас, и я многое забыл. Произошло что-то, не поддающееся рациональному объяснению”.
“Авторедакция памяти. Ты предпочитаешь красивые воспоминания объективным и стремишься запомнить не событие, а твое внутреннее представление о нем. Ты вращаешься вокруг этапов своей жизни с отредактированной памятью. Так интереснее. Ты мне еще расскажешь стихотворение, с которого начиналась та ночь?”
“А она была на самом деле?”
Ирина вопросительно посмотрела на меня.
“Это было стихотворение”, — ответил я, рассмеявшись. И она смеялась вслед за мной.
“В тот раз ты действительно превзошел себя. Обычно ты не столько красноречив, сколько убедителен”.
Мы захохотали еще громче. Я отпихнул картину, схватил Ирину под мышки и поставил на полотно, как на жертвенный алтарь. То, что произошло потом, было не сексом, а каким-то странным и эротичным религиозным ритуалом. Мы до конца так и не осознали, чем это соитие отличалось от других, и лишь чувствовали, что закончен еще один этап нашей жизни. Конец стихотворения. Конец бесконечной любовной лихорадки. После этого все должно было измениться.
» Ты есть, иль я тебя придумал?
Так в сонной памяти моей
Присутствие твое я ощущаю,
И мы переживаем скорбь
И нашу муку в радость превращаем.
Усыпано цветами время боли
Но их побил мороз житейских будней
И пусть утихла дрожь, огонь не гаснет
Огонь моей души и страсти чудной!
Так кто же ты?
Прозрачный луч из царства света».
Стихотворение закончилось и мне стало горько. Я понял, что люблю, не страдая от любви, и теперь радовался тоске по прежним мукам. Песочные часы пересчитали наши сладкие мгновения и покрыли берег влюбленных золотым покрывалом.

8.

Окраина Балчика. Первая персональная выставка на воздушных шарах. Скоро мои картины как птицы полетят ввысь, привязанные к баллонам, наполненным водородом. Когда они приземлятся, судьба сама выберет, кому они достанутся. Счастливы те, кто найдет их! Возможно, со временем они получат миллионы за мои картины. В то время мы с Ириной встречались при любом удобном случае. Не помню, чьей была идея воздушной выставки — ее или моей: наши мысли тогда рождались в унисон. Когда воздушные шары унес ласковый ветер, мы сели в рыбацкую лодку, чтобы проводить их. Мы следили за ними, пока они не исчезли в небесах. Глядя на небо, мы приникли друг к другу в безмолвном восторге и крепко обнялись.
“Ты меня раздавишь”, — сказала она.
“Я не хочу быть птицей в небе. Хочу быть рыбой, которая уплывает, но всегда возвращается”.
“И которая содрогается от того, что все ее тело наполнено икринками!”
Под нашими ногами был целый улов. Рыбы все еще трепыхались. Ирина встала на эту кучу и утонула в ней по колено. Она сняла купальник, я прыгнул за ней.
“Давай испытаем этот оргазм с ними!”
“Давай!”
Мы клубились в куче рыбы. Тысячи их отрешенным взглядом наблюдали за нашими буйными сексуальными игрищами. Они облепляли наши тела, разнимая сцепление рук и ног, шлепали скользкими хвостами по лицам, душили, въедались в наши тела мокрыми распахнутыми ртами. Можно было действительно подумать, что они бьются в оргазме вместе с нами. Так мы почувствовали тотальный секс с тысячами рыб в уносимой морем лодке. Всеобщее тотальное оплодотворение множества рыб перед смертью. Наш оргазм был супертотальным!
“Хочу быть рыбой… рыбой…рыбой.”.
“Ты и есть рыба!”
“О!”
Ее тело подо мной и впрямь дергалось, как щука на крючке. Какая — то рыба попала ей прямо в растворенный анус, еще одна чуть не влетела в раскрытый рот. Ирина сжала в кулаках две крупных рыбины и десятки других, будто по сигналу, пустились в искристый пляс по нашим спинам и ягодицам. Фантастичность и изысканный разврат всего происходящего завораживали, и в тот момент мы непритворно уподоблялись амфибиям.
“Мы ведь хотели этого!”
Нам так же не хватало воздуха, как и умирающим рыбам вокруг нас. Я едва увернулся от прицельного попадания одной шустрой рыбки в мою раскрытую “варежку”. И вовремя — в поле зрения показался прибрежный патруль, разыскивавший пропавшую лодку.
Нас сразу же обнаружили. На берегу пришлось давать объяснения, но отпустили быстро. От нас за версту несло рыбой, мы были покрыты чешуей с ног до головы.
Отель пустовал наполовину. Перебегая из комнаты в комнату, мы как проклятые трахались, представив себе, что у нас нерест. Мы умудрились бросить свою икру во всех комнатах, нас уже не держали ноги и мозги сварились вкрутую, а остальные члены от изнеможения были не в состоянии даже вздрогнуть. Не помню, сколько раз мы выпустили свою икру, но это точно превышало все мыслимые человеческие возможности. Неизвестно, сколько часов прошло, в любом случае, больше, чем нам было позволено. Мы испробовали все возможные позы, я даже хотел вставить Ирине в мозг и в вены. И нашел способ — бескровный. Просто она массировала мой член руками, и я кончил, но… извержения не произошло. Вроде бы не удивительно — после стольких оргазмов любые яйца сморщатся как изюм. Но только не в моем случае! В любое время откуда-то извне я получал сексуальную энергию — от Вселенной, от Солнца, от природы. И так было всегда с Ириной. Углубляясь в нее, я неизменно оставался удовлетворенным и насыщался счастьем. Я не думал о других женщинах, и только с ней хотел продолжать снова и снова… Это было доступно пониманию, когда наши отношения пребывали в неопределенности. Но теперь все изменилось. Мы убедили себя в том, что будем встречаться, пока смерть нас не разлучит. А дальше — не известно. Может быть, мы превратимся в беснующихся рыб или в мух и будем иметь друг друга на лету. Той ночью после долгих медитаций мы превратились в двух крошечных насекомых, и ничего не было прекраснее этого ощущения. Мы вылетели из комнаты, наплодили тысячи поколений мух и, разбившись, наконец, об оконное стекло, очнулись, как и прежде, запечатанными в саркофагах наших тел. Мы лежали препарированные в одной общей склянке. В образе мух мы не упустили случая испытать короткий, но бурный Лунный оргазм, его полнолуние и тьму.
Мы занимались любовью и на коне, и в рыбном месиве, экспериментировали напропалую, не отваживаясь тогда лишь на совсем не поддающиеся воображению формы сношения, как, например, разрезание вен с введением в них фаллоса и введение спермы в трубки сосудов. Просто, проведя членом по руке Ирины вдоль по вене, я мощно кончил вхолостую. Сперма как будто превратилась в трансбиологический бесконтактный продукт в Ирине, и вслед за этим ощутил свое собственное энергетическое поле в ее теле. Вмиг все изменилось, и желание стало еще сильнее, свободнее и намного агрессивнее. Агрессия желанна в сексе, если она разделяется обоими. Однако в тот раз мысль об агрессии обратилась нежностью.
Дикая мужская похоть обуяла меня. Словно у меня отросли волосы, за которые меня схватили, запрокинули голову и безжалостно воткнули между губ абстрактный пенис, презрев мой жалобный стон. На деле же я слегка лизнул ее клитор и заскользил языком по изгибам бедер, все отчетливее ощущая, как покоряется ураган, как Ирина становится настоящей Ириной — нимфой, несущей в себе мое семя. И наступила тишина. Волны окружавшей нас природы утихали вместе с нами. Мы лежали друг подле друга, наши тела были горячи и задумчивы, они пахли рыбой и свободой. Солнце клонилось к закату, всходила полная Луна.
“Скоро что-то случится!”
“Что же?”, — спросил я с улыбкой.
“Свой ритуал совершит колдунья, которая всегда появляется в полнолуние. Обнаженная, она возьмет сердца мужчин и тела женщин. Смешает мужской и женский пот с молоком коровы. Возьмет две капли своей крови, две капли крови борова и бешеной собаки. Потом возьмет лунное молоко, заглянет в волшебное зеркало и намажет колдовской смесью свою грудь. Так она заберет себе силу полнолуния. Возьмет силу приливов и отливов земли, силу приливов и отливов всех сердец, легких, гормонов и вагин”.
“Никогда такого не было!”
“О, и я никогда не мазала свою грудь такой гадостью!” — она сладко потянулась.
“Мы еще успеем заглянуть в лицо Луне, и ты глотнешь из глубины моей души. И потом начнутся приливы моей любви, а я буду отдаваться твоим приливам”.
“И превращусь в рыбу!”, — засмеялась она.
“Я сам чувствую себя рыбой, когда плаваю голый в море. И ты когда-нибудь неожиданно войдешь в тело морского бога или какого-нибудь морского чудовища. Мы ведь участвовали днем в тотальном оплодотворении рыб”.
У меня в голове закружился вихрь воспоминаний. Я представил, как перед этим мы метались в компании умирающих рыб между агонией и экстазом, покрытые морскими брызгами, икрой и рыбьей чешуей и как каждая клеточка наших тел становилась половым органом. Даже сама наша аура превратилась в разбухшую от возбуждения эрогенную зону, проросшую из наших тел наружу и простиравшуюся на километры во внешний мир, улавливающую прилив крови к губам при поцелуях и прикасавшуюся к улетающим воздушным шарам с картинами. Так мы совокуплялись и в воде, и в воздухе, достигали ближнего берега и отдавались друг другу там, любили себя в телах рыб и внутри каждой икринки. Даже тогда, когда мы просто лежали на подстилке из рыб, а Ирина сплетала ноги вокруг моей талии, зажав в каждой руке по крупной рыбине — и тогда мы соединялись не только телесно. Нечто неизмеримо большее, чем наша плоть, отворяло врата совершенному первобытному оргазму и давало нам непостижимую для человека власть любить и осязать природу. Меня потрясло это Открытие. Трудно вспомнить, как такое пришло мне в голову, скорее всего, сонм моих переживаний и треволнений отточил кончики нервов, до предела обострив способность воспринимать происходящее вокруг. Сначала возникла гипотеза, а затем вдруг передо мной родился образ картины «Непорочное зачатие». Я поспешил поделиться всем со своей любимой женщиной.
“Как ты до этого додумался?”, — спросила она.
“Потому, что я сам много раз мог стать папой, и вот я — Папа Жан!”, — мы оба засмеялись. Ирина поверила, что со мной произошло чудо и меня озарило вдохновение. Я видел перед собой картину, остававшуюся до того лишь Идеей. Мне был брошен философский вызов. Идея носила теософический оттенок, она содержала в себе всевозможные ереси, способные либо укрепить религиозные догмы, либо приоткрыть в них лазейку для новых еретических заблуждений.
«Непорочное зачатие» — обнаженная Дева, распахнувшая свои клетки для всей Вселенной, зачавшая от витающих в воздухе рыбьих икринок. Ирина чуть удивилась и в восторге поцеловала меня.
“Теперь тебя точно объявят Папой!”, — улыбка не сходила с ее губ, но я не видел ничего, кроме будущей картины. Господи, прости меня, ибо к тебе единственному взываю! Иногда все еще верую в тебя и, трогаясь в путь, призываю Святую Богородицу спасти и сохранить меня. Прости меня, единый Бог любви, за мои грехи с сотнями таких же грешниц!
“Дева — в развратной позе”, — шепотом рассказывал я Ирине. — “Над ней — ангел и летящие рыбы. Много, много рыб. Геометрические фантазии искривленных пространств. Деву сводит от оргазма — Величайшего, Сверхчувственного, Сверхчистого оргазма! Тотальный оргазм всего человечества! Такой оргазм испытали единожды только мы в лодке. Он все еще вибрирует в наших телах… Ирина поцеловала меня.
“Тогда поспешим и возьмем остатки того, что ушло. Хочу снова плыть!”
Даже не одевшись, мы повисли над террасой и спрыгнули вниз. Уже стояла ночь, летняя и страстная, еще задыхающаяся от дневной жары и ласкаемая морским ветерком как отдыхающая после утоления желания развратница. Ночь заблудшей молодежи и отсутствующих одежд, ночь сброса полового напряжения. Ночь полнолуния. Наша ночь, в которой мы, еще пьяные от любви, хотели одурманиться еще больше. Голые, с диким хохотом мы неслись к берегу как два лесных божества.
Мы погрузились в волны. Они то утихали, то бурно вспенивались вокруг, вторя нашим вибрирующим телам. Луна скользила по плечам, а мы в бездонном сплетении языков падали на глубину. Обнаружив внезапно гигантский прилив космической силы, мы сошлись в языческой пляске коитуса. Ирина отдавала мне с любовью все земные приливы и отливы всех губ, всех гениталий и всех сердец на Земле.
“Поплыли!”
“Станем рыбами!”
“Поплыли голыми!”
“Отдадимся судьбе!”
Мы молчали, поедая друг друга взглядом Луны, отраженной в зеркале колдуньи. Ее ноги обвили мой торс, и ее многократные исторгнутые стоны смешались с плеском волн. Я обрабатывал ртом ее грудь, а брызги волн стимулировали меня. Один мощный вал одолел нас, и мы скрылись под водой. Наши лица сейчас выглядели одновременно внеземными, человеческими и исконно морскими, словно океан стал нашей колыбелью. В необъятной стране и любовь необъятна. Нам не хотелось всплывать обратно на поверхность.
Мы целовались под водой так что, казалось, скоро у нас отвалятся языки. Вновь она оказалась сверху и, раздвинув ее влагалище, я насадил ее на свой болт. Нас уносило прочь, но мы стали рыбами и не боялись течения, как не страшились, что течение унесет в океан нашу любовь. Сила этого чувства выходила за пределы естества, так что меня и сейчас охватывает восхищение при воспоминании о минутах, которые невозможно вычеркнуть из памяти. Ее тело украсилось цветами унесенной в море икры и, подгоняемая на волнах морским ветерком, она смотрела на полную Луну ласковым, тихим и нежным взглядом, словно грустная девушка, глядящая на небо сквозь призму одинокого окна.
Соки любви, выброшенные, словно из двух брандспойтов, целиком покрыли мою грудь и живот, смешавшись с морской водой. Высыпавшая от этого гусиная кожа щекотала, как ворсинки нежного бархата. Я ласкал ее руку, пока она высматривала наши лица на поверхности Луны. Мы вливали друг в друга нашу гармоничную духовность и фатальную плоть, вдохновение и страсть. Два лица на Луне, женское и мужское, два полурыбьих, получеловеческих лица, горели огненной страстью, способной разбить любые оковы.
Течение продолжало уносить нас в море, и мы всплыли наверх. Ирина отделилась от меня и закружилась в волнах в одиночестве. Ненадолго она пропала из виду, и я остался в одиночестве. Передо мной открывалась Бездна из Бездн, поглощающая бытие до самых границ Вселенной. Она разбилась на части, подобно падающему метеориту и один осколок со свистом влетел мне в голову, глубоко врезавшись в мозг. Бездна растекалась по извилинам, и я слегка поеживался, ощущая, как этот поток проникает все глубже и глубже. Глотнув воды, я очнулся. Все вернулось на круги своя — сверкающие в лунном свете волны, скачущие по их гребням рыбы, смеющееся лицо Ирины и очень далекий берег. Мой взор был ясен, но я все еще чувствовал себя немного вяло. Ирина губами быстро привела меня в чувство. Увидев, что я вернулся, она плотоядно овладела мной, в который раз заставив меня испытать все мыслимые прелести нашей любви.
Полноценное ощущение бытия! Ее извивающийся позвоночник! Я еще не раз буду рисовать его в будущем. Получив массу впечатлений от последнего соития, я решил, что это не может не повториться. И еще раз Ирина окутала меня своими губами. Пробив ее мягкое нёбо ударом языка, я просочился в ее мозг. Проникая в его извилины, я поливал его клетки, на месте которых сразу вырастали цветы — дивные горные соцветия. Мысли-стихи… Безумие… В голове — колдунья, жаждущая испить из тела Луны… Извивающийся позвоночник! Позвоночник черной пантеры неизвестного водоплавающего вида. В полнолуние она преображается в женщину, пресыщенную сексом, и затем снова обращается пантерой. Но это лишь игра воображения! Мне показалось! Просто хорошо воспитанная Ирина временами напоминает мне острозубую пантеру, и я обязательно когда-нибудь запечатлею ее на холсте в образе этого хищника. Ирина похожа на множество других двуногих кошек, которые сладко мурлычут, когда их гладишь, но уже в следующую секунду могут вцепиться в тебя когтями. Я познал Ирину в этом образе. Другие ее лица ускользали из памяти. Их нельзя описать пером, художник бессилен воссоздать их черты на картине. Такие лица можно только неуловимо осязать, что дано лишь немногим счастливцам в полнолуние. Извивающийся позвоночник… Ее губы теперь на том месте, где только что было влагалище. Прорыв! Мозг! Я струюсь по нему! Пью его и умираю от наслаждения, утопая в эпителии нейронов.
Я вздрагиваю в экстазе… Почему невозможен мозговой секс? Еще несколько часов назад это вызвало бы недоумение, но сейчас я подумал что, если я проник в ее вены, то и остальное не должно уже казаться столь невероятным.
“Как ты?”, — крикнул я ей, рассекавшей водную гладь вокруг меня подобно русалке.
“Хорошо, любимый! Просто сейчас полная луна и жрица, причастная к тайнам, может растворить все во всем в такую ночь. Может отворить и такие врата, которых нет”.
“Ах, ты!”, — засмеялся я и бросился за ней в воду. Мы быстро уплывали вдаль по течению. Если бы в тот момент здравый рассудок не покинул нас, мы бы, наверное, образумились, ведь берег был далеко, а мы уже довольно сильно выдохлись. Но после всего, случившегося в лодке, в отеле и в воде, мы остались лишь беспечными рыбами, которые могли бояться чего угодно, только не захлебнуться.
“В другой раз я буду любить тебя в воздухе… В огне… И снова на земле… И снова в воде… Во всех стихиях. Мы сольемся с ними, а потом отделимся от них. Мы распадемся как атомы, и стихии нас поглотят!”, — кричали мы друг другу, преодолевая стену волн, задыхались и продолжали плыть к горизонту.
Я догнал ее. Чуть коснувшись друг друга кончиками пальцев рук и ног, наши сплетенные тела пустились в бешеную пляску прелюдии. Наши языки, чувственно сокращаясь, обтекали друг друга в поисках еще не возбужденных эрогенных зон. Оседлав волны, мы подпрыгивали на них в ритм движениям языков, после чего ныряли, погружаясь в морскую пучину, и плыли вниз, пока хватало воздуха, потом повторяли все сначала. Увлекшись любовной игрой, мы уплывали все дальше и дальше от берега.
В какой-то момент мы заметили стаю дельфинов. Кружась в воде, они резвились в любовной карусели, периодически касаясь клювами своих гениталий. Потом на наших глазах они совершали половой акт, почти как люди, но их секс казался более раскрепощенным. Целая стая дельфинов смешалась в одном громадном коитусе. Еще долго мы с интересом наблюдали за ними. Наконец из всей стаи осталась только одна пара. Подплыв к ним поближе, мы тут же занялись своим делом. Дельфины, невзирая на предельную занятость, не спускали с нашего клубка любопытного взгляда. Так получилось, что, спариваясь традиционными парами, мы с дельфинами где-то заигрывали друг с другом.
Не знаю, сколько времени мы провели в море, нимало не заботясь о том, что силы наши на исходе и что до берега далеко. Внезапно очнувшись, мы вдруг поняли, что натворили. Как и в истории с совокуплением в машине, мы явно перегнули палку.
«Тотальная страсть! Последнее искушение! Что еще остается ? Смерть! Черт побери, мы это делаем не в первый раз ! Наша любовь суицидна! Мы достигли высшего наслаждения, после которого более сильным ощущением может быть только смерть! Лунный оргазм! Новолуние! Мы покончим с собой!»
Какая глупость! Совсем распоясались! Доеб…сь до того, что смерть принимаем лишь за очередной оргазм! Господи!
Мы метр за метром продвигались вперед. Сначала она плыла впереди меня, но через какое-то время начала уставать. У Ирины напрочь отсутствовали выдержка и опыт борьбы со смертью. У меня же всего этого было хоть отбавляй.
Да, я сам художник и авантюрист, притом неприкрыто сумасбродный. Я много путешествовал и куда только не попадал. Пропадал в снежной сибирской степи, наступал на мину и стоял на ней неподвижно, наверное, целую вечность, не обращая внимания на боль от укусов крыс, обгладывавших мои ноги. Не один раз я оставался, обессиленный, в море, при отнюдь неромантических обстоятельствах. Во всех случаях я уцелел только благодаря Богу и ни с чем не сравнимой жажде жизни. Но сейчас я ужасно боялся за Ирину. У нее и близко не было такой воли к жизни, как у меня. И даже Луна не могла ей помочь достичь берега. Моя милая… Моя милая… Я убил нашу любовь! Нет, надо успеть! Я крепился, как мог, ведь я сильнее, я — мужчина! Почувствовав прилив сил, я решил спасти эту космическую женщину, а не себя — таким был мой выбор. Странно, но когда человек готов на самопожертвование ради любимой, факт обладания ей теряет для него всякое значение. Именно так, и совершенно неважно, насколько велика его любовь.
Я почти догнал Ирину, когда мои ноги свело в судороге. На мгновение я подумал, что тону. Как бесславно! Я не успел чем-либо помочь своей любимой, зато успешно довел ее до смерти. Да, я убил любовь и страсть. Наверное, мы еще встретимся — либо на том свете, будучи уже только парой гнилых червей, либо просто как две безутешных ходячих беды в следующей жизни… Но тут произошло невероятное. Я обнаружил, что, несмотря на всю вымотанность, мое тело продвигалось по волнам все проворнее. Мысли прояснялись, и я понял, какую глупость мы совершили.
“Ирина, надо уметь вовремя останавливаться, иначе все теряет смысл”.
Я догнал ее, наконец, и открывшееся мне зрелище чуть не заставило меня совсем потерять присутствие духа. Она еще плыла, но вскрикивала от страсти и безысходности:
“Доплывем! Доплывем туда, где ничего нет! До предела! Мы умираем, любимый! Умираем от любви!”
Нужно было срочно привести ее в чувство. Произошло нечто, укравшее не только ее телесные силы, но и душу. Мы разделили всеобщий Лунный оргазм, я проник ей в кровь и в мозг. Теперь я пришел в себя и знал, что берег недосягаем, что мы истощены, а течение все сильнее затягивает нас в океан. Меня обуревало желание принять смерть здесь, в море, вместе с любимой и я наслаждался красотой этой мысли. Ужас потерять многое в земной жизни отступил перед жаждой последнего поцелуя. Мы целовались взахлеб, нам уже не хотелось к берегу. Из последних сил удерживаясь на волнах, мы вскоре поняли, что и так долго не продержимся. Спустя несколько минут волны поглотили нас….
Неожиданно я почувствовал под собой что-то твердое. В глубине моря меня поддерживало неизвестное живое существо. И тут я понял, что стою на спине дельфина. Затем я увидел Ирину. Она, как дочь Посейдона, с разбросанными по ветру руками и волосами летела по волнам верхом на другом дельфине и истошно голосила. Это были те самые дельфины… Рядом с ними мы занимались любовью в воде, и теперь они спасали нас — таких же влюбленных, как и они сами.
“Дорогой!”, — кричала она.
В своих чувствах мы совершили путешествие по ту сторону смерти. Спаслись! Наконец-то берег! Мы притихли и вскоре умолкли совсем, утонув в воспоминаниях о прошедшем дне и страшной ночи. Наши тела лежали в метре друг от друга, и только ласковый ветер мягко сдувал песчинки с нашей кожи.
“Давай оставим отпечаток в ветре? Картину, которая существует лишь секунды? Не просто завет, а картина?”, — я так и не понял, кому Ирина адресовала свой задумчивый вопрос — мне или себе самой.
“Я вспомнил свою выставку под водой”, — сказал я сам себе, — “В Асеновградском бассейне…”.
Это было начало выставки «Вода — Воздух – Огонь — Земля». Все мы когда-то вышли из воды, даже будучи сотворенными из грязи, и наши самые первые воспоминания всегда так или иначе связаны с водой. Сегодня ночью я убедился в истинности этой мысли.
“Вчера ты делал выставку в воздухе? Почему? Мы ведь еще живем на земле”.
Я расхохотался и смеялся потом еще очень долго. Ирина присоединилась ко мне, и я проговорил сквозь смех:
“Если мы что-то делали в воздухе, значит, мы и жили в воздухе. Помнишь, как мы были мухами? Сальвадор Дали ловил еще больше кайфа от мух. Мазался медом и дерьмом, мухи ползали по нему, а он плавал от этого в эйфории”.
Ирина деланно хохотнула и сказала: “Очень смешно!”
Я продолжал, уже серьезно:
“Мы вышли из океана, но еще не живем на суше, хоть и ступаем по ней, мыслим и чувствуем на ней. Со своими поступками, мыслями и чувствами мы живем там, где нами руководят. На небе или в пекле. Мы стремимся в небо, верим даже в вечное блаженство. Один миг такого блаженства мы окупаем столетним горением в аду страстей и порочного круга рассуждений, угрызений и неудовлетворенности. Такова символика последовательности моей выставки”.
“А земля?”
“Заживем на ней, когда будем в ней, когда дадим жизнь невинным существам, которые, хотя и не мыслят, но существуют. В ту ночь мы, может быть, и любили бы друг друга на земле, если бы умерли вместе”.
“Я и хочу, и не хочу, чтобы это было так”.
“Любимая!”
“Надо привести себя в порядок, Ирина”, — сказал я. Мы поцеловались на прощание. Мне было нелегко представить себе, как она сможет теперь предстать голая перед супругом. Но она оставалась его женой.
Я заснул, уткнувшись лицом в подушку. “Все вспоминается как сон, который прошел и остался в памяти таким, как ты хочешь, а не таким, каким он был наяву”, — говорила мне Ирина, а я бродил по берегу Чая и упорно искал ее, трезвой частью ума понимая, что она сейчас в Софии, с мужем.
Возле меня тормознула машина. Красивая брюнетка с длинными вьющимися волосами, глазами цвета весенней листвы, спортивным телом и здоровым загаром, насмешливо разглядывала меня…
Балчик и воздушное представление растаяли как дым! Я похолодел от ужаса. Все оказалось фантазией!
«Давай садись ко мне в машину, симпатяга, познакомимся!»
Мы нарезали километры на ее машине. Спортсменка-трахальщица и оказавшийся там же в машине самец, до боли напоминавший быка-ассимилятора, катали меня, пока дождь не застал нас врасплох. Они привезли нас на то самое место, где я раз видел, как она еб…ся с этим терминатором. Она бросила меня на камни, оседлала и заездила, как Чингачгук своего мустанга. И пока меня парили как овцу, я окосевшими глазами различал надо мной в воздухе баллоны с картинами, рядом с которыми пролетала стая дельфинов. Поправляя яйца, из кустов вылез боров спортсменки. «Хорошая работа!», — хрюкнул он ей, и мы запахали втроем. Я засадил ей сзади, и тогда она превратилась в Ирину, в свою очередь обратившуюся совершенно гадкой тварью. Отвратительное чудовище с синевато-белым лицом, огромными черными губами и с косматыми руками, сардонически ухмылялось, всем своим видом демонстрируя свирепое половое возбуждение. Лицо Ирины покрылось морщинами, и надо мной склонилась высохшая старуха, которая стала разлагаться на глазах, пока от нее не остался один скелет. Мой член разнес в щепки ее гнилой тазобедренный сустав, сперма залила ее внутренности, и она рассыпалась на кусочки.
Когда мой член проник в это существо, оно уже было женщиной. Вначале демонической, потом земной, а после женщина обратилась в Ирину.
“Ты вошел в мои кости!”, — кричала она, — “В полнолуние отворяются все врата!”
“Но это не ты!”
Дельфины перешли на бреющий полет. Теперь, пролетая над нами, они едва не задевали мою лысину.
“Кто же это все-таки?”
“Мы!”
“Но это не ты!”
“Я не была ею, пока не встретила тебя, и ты не был моим, пока не повстречал меня. Я не принадлежала тебе по-настоящему, пока ты не влился в мой мозг и мою кровь. И ты не был по-настоящему со мной, а любил мои проекции, наложенные поверх моего тела, пока в мои кости не проникла твоя любовь. Мы еще будем любить когда-нибудь друг друга и в земле”.
Я опомнился и заметил, что уплыл далеко от берега. Неожиданное спасение. Дельфины. Берег. Быстрое одевание. Для самоубийственной любви нет спасения, как от водки или крэка, и отречение от нее — единственный выход во всех случаях. Я нырнул поглубже, чтобы побыстрее набрать полные легкие воды и, наконец, сдохнуть. Профанация недостижимого спасения. Проклятая жажда жизни, которая заставляет держаться на плаву! Проклятая тяга к Ирине, убивающая меня наповал! Проклятая тяга к женщине, удерживающая меня в мире живых! Почему, при всей моей страсти к поглощению и ни с чем не сравнимом желании утонуть, я не могу выпить море? Просто оно полно соли, так же как любовь или секс и не способно утолить жажду, а может лишь распалить ее до предела. Да, скоро, очень скоро мы, возможно, полюбим друг друга в земле или на небесах, если вообще попадем туда, но, скорее, беснующиеся языки пламени скроют за своей стеной наше чувство, если бы нашелся огонь, который пылал бы ярче нашей любви.
Вместо того, чтобы выпустить воздух и захлебнуться, я вынырнул на поверхность и закричал изо всех сил:
“Спасите! Тону!”
Холодные объятия смерти окутали меня подобно морским волнам. Я уже порядочно наглотался воды, и вдруг внезапное ощущение, откуда ни возьмись появившейся мягкой подпорки для моих ступней, в очередной раз стало для меня приятной неожиданностью. Что-то живое! Дельфин!
Кто сейчас верит в дельфинов? Только дети.
Я лежал на берегу реки, и струи проливного дождя обрушивались с небес, с треском разбиваясь об мою неподвижную грудь. Только сама смерть могла выглядеть так страшно. Я открыл глаза. Меня окружили спасатели.
“Живой!”, — закричали они.
“В такую ночь купания не безопасны”, — сказал мне один из них и улыбнулся, — “Думай в другой раз. Сказали, что вас принесли дельфины. Не может быть, чтобы они с вами доплыли до берега. Как ты считаешь, кто вас спас?”
«Считаю, что я смертельно влюблен!»
“Как она?”
“Вон там приводит себя в порядок. На ней ничего нет. Надо достать хоть какую-то одежду. И все-таки, как вы спаслись?”
“Я уверен, что человек не может этого знать. Кто ты, мой спаситель?”
“Я еще никого не откачивал из художников или поэтов, и ты, Папа Жан, должен дать мне автограф”.
“Бери”, — рассмеялся я. Стояло красивое утро, солнечное и не жаркое, утро первой смерти и первого воскресения из мертвых. Снова утро, снова жизнь! Но надолго ли?
Никто не знает. В тот момент я понял, что обладал волей бороться с волнами, пробиваться в заснеженной степи, терпеть крысиные зубы, вонзенные в мясо моих икр, но был абсолютно лишен воли — бороться с любовью, которая опаснее бурунов, мучительнее ледяной пустыни и страшнее укусов кровожадных грызунов — здесь я однозначно мог расписаться в полном бессилии. И все-таки жить чертовски приятно!

9.

Рупите. Таинство вдохновения и прикосновения к космосу. В ночь перед уходом Ирины я чувствовал, что целую абстрактное «нечто» на ее щеках, груди, бедрах, не осязая тела. То, что случилось до того, пробудило в ней целый шквал эмоций, так что ее либидо было удовлетворено с лихвой. Я давно уже знал, что ей хватает общения со мной. Более того, я стал единственным, кто мог снять ее сексуальное напряжение. Мы занимались сексом часто и подолгу. Остальное время она оставалась очаровательной светской женщиной и супругой знаменитого Материуса Розенкройцера. Он и не подозревал о термоядерном реакторе в глубине существа своей жены. А взгляд ее рождал фантазии о троянских войнах и других подвигах во имя Любви.
Я часто спрашивал себя, как за столь совершенной внешне оболочкой может скрываться такая прекрасная душа. В жизни почти невозможно встретить подобное. И ревность казалась неуместной при непродолжительности наших встреч. Я не воспринимал всерьез мысль о том, что наша мечта трахнуться в лифте станет милой фантазией. Когда мы шли к Петричу, я пошутил:
“Мне надо отдать долг кое-кому”, — и предложил на час остановить лифт. Ирина чуть рассердилась.
“Ты соображаешь, что делаешь?”
“Я видел во сне, как тебя ласкаю. А каково провести час в лифте с женщиной, умирающей от страсти?”
“Это еще не все! Лифт был полон. Я тебя не знала и ехала в нем на лекцию своего мужа. Случайно прикоснулась к какому-то незнакомцу. Что-то стало со мной, и во мне пробудился демон, о чем я и не подозревала. В один миг исчезли все, кто там был, и я отдалась ласкам незнакомого мужчины”.
В последний вечер все так и случилось. Было страшно, как перед выставкой в Варне, но, тем не менее, мы прикоснулись к своей мечте — я почувствовал это. Ничто не говорило о приближающейся буре, пока мы не вошли в лифт. Как только его створки закрылись за нами, мы тут же забыли, что давно уже стали любовниками. Сгорая от огненного вожделения, мы все же боялись нарушить дистанцию, отделявшую страх от удовольствия. Но возбуждение победило страх, и мы предались половым утехам. Беспощадная похоть убивала нашу невинность и душила нас. Мы чуть не удавили друг друга в приступе страсти. Сорвав ее платье, я не сразу вцепился в ее грудь, а сначала чуть коснулся ее губами. Ее тихий стон показал, что этот влажный едва заметный щипок ей намного приятнее сейчас, чем все орально-анальные манипуляции вместе взятые. Мой язык, петляя по коридорам выпуклостей и впадин живота, спустился вниз к лобку и едва коснулся ворсистой короны над восхитительным клитором. Ее колени подогнулись. Я усердно ласкал ей клитор, и лишь спустя какое-то время соблаговолил вложить дуло ей в чехол. Мы раззадорились, и секс вышел таким бурным, что зеркало позади нас разбилось вдребезги. Она продолжала свой рассказ:
“Все на миг исчезло. Я осталась одна с незнакомцем и пережила с ним все ощущения, которые испытала с тобой раньше. Это было великолепно!”
“Все снова, те же ласки. Есть страсть, к которой нельзя ревновать”. ( А ведь я ревновал, черт возьми! Жутко ревновал!)
“Умоляю тебя, Жанинко!”, — она опустила руки мне на бедра, — “Поверь мне. Я жалею, что я женщина. У меня есть извращенная тайная сексуальная мечты любить женщин и быть мужчиной”.
Мы оба засмеялись.
“Да”, — продолжала она весело, — “Это не был какой-то нахальный ангел, использовавший мое бессознательное состояние. Просто нечто прикоснулось ко мне. Оно даже могло быть не человеком, а какой-то загадочной силой. Ты знаешь, что я дала имена всем метафизическим силам, но этой… Она другая. Теперь, надеюсь, мы выберемся к пророчице”.
“А почему ты сомневаешься?”, — я рассердился на нее. Она открылась в тех потаенных вожделениях, которыми грешит на этой планете каждый, но в которых далеко не каждый способен открыто признаться. Для нее не существовало запретов в сексе, она принимала все виды любви, однополой и разнополой. Она желала всех: и мужчин, и женщин. Я сам художник и поэт, но не похож на интеллектуала, и именно потому, что нет ничего на свете, чего бы я не смог описать, нарисовать или просто сделать. Может, это и есть причина кажущегося невероятным моего успеха у Ирины. И я сержусь, как ребенок, когда кто-то сомневается в моих способностях.
“Жанинко, ты прямо как ребенок! Ты знаешь, что я верю в тебя. Ждать встречи с Вангой долго, зато каким это будет подарком для нас”.
Да, она знала, что я могу и ей устроить встречу.
Кроме того, Ирине хотелось стать не только рыбой и юношей Она мечтала облачиться в доспехи и средневековым рыцарем странствовать в ночи, с мечом, на коне, совершая различные подвиги. Она осознавала несбыточность этого желания, но надеялась в жизни найти своего рыцаря — паладина, для которого на Земле не существует невозможного. Я всегда чувствовал это и из кожи вон лез, пытаясь прыгнуть перед ней выше собственной головы, поймать собственную тень, в общем, старался одолевать все, что в принципе неодолимо, метр за метром завоевывая, таким образом, свои позиции.
“И как уживается в тебе эта сила?”, — ушел я от раздражающей меня темы о способностях.
“Может, эта сила понимает, что она сродни мне и касается меня. Может, это пророчество, которого мы ждем?”.
“Хорошо, если оно окажется нежным, как ты!”
Потом всю дорогу мы молчали, вспоминая встречу в лифте. Ирина нежно гладила мое бедро, и мне было приятно и спокойно. Нас обоих волновало предстоящее свидание с Вангой. Я даже немного боялся этой встречи. Долгое время я переживал самые фантастические ощущения в жизни, но на моем пути случались и тысячи неприятностей. Тем не менее, приятных мгновений в моем прошлом было гораздо больше, и ни одно из них не могло сравниться с воспоминаниями о Балчике. Это меня и тревожило. То, что случилось в машине, летящей по встречной полосе, возможно, оказалось не более чем случайным порывом. Но то, что произошло с нами в Балчике, случайностью назвать никак нельзя. Первый раз у меня не хватило времени осмыслить это, но во второй раз…
А второй раз состоялся! Когда что-то повторяется, то становится системой — это непреложная истина. Я боялся предстать перед бабой Вангой в опасении, что она заставит нас сделать выбор между любовной лихорадкой и жизнью. В то же время я надеялся услышать что-нибудь оптимистическое. Ах, как бы обрадовало меня доброе слово про нас с Ириной!
Моя радость возникла из Лунного оргазма. Она обласкала меня, как призрачная рука в ночи, подарив частичку тепла и моей любимой….
Наконец я стоял перед бабой Вангой.
“Ты пришел из другого времени, Папа Жан!”, — сказала она мне. И тогда я увидел ее глаз. Глаз, которым она могла видеть. Он висел примерно в сантиметре над ее головой, и излучал яркий свет, заставивший меня поначалу даже зажмурить глаза… Когда я, наконец, открыл их, и увидел перед собой внешне вполне заурядную старушку, то осталось ощущение, что Ванга просто повернула невидимый выключатель…
“Ты рожден быть великим, и люди последуют за тобой…”
«Умоляю тебя, скажи что-нибудь про Ирину! Нет, не говори ничего! Умоляю тебя, лучше не надо! Я не поверю тебе, если скажешь что-то плохое, хоть ты и великая пророчица!»
“Ты нарисуешь мой портрет, но меня уже не будет! Твоя картина будет стоить столько, сколько стоят все твои проданные картины сегодня. Ее купит человек, пришелец из другого времени, и он тоже будет великим, и люди тоже последуют за ним… После этой картины будут и другие, они будут стоить еще дороже, и их будет много…Ты еще в пути… потому , что ты Князь…”.
Ее последние слова остались за пределами моего понимания. Я не обрадовался и, в то же время, не огорчился, не услышав от нее ни слова об Ирине. Может, в этом крылся какой-то смысл! Да, ей не стоило говорить о том, чем правит Судьба через нашу личную волю, о том, что решает Бог, чего нельзя изменить, и что может измениться лишь с Божьего попущения. На душе неожиданно потеплело. Последние слова, еще раз промелькнувшие в моей голове, обнадежили меня. Ванга сказала, что настанет день, когда Ирина в белом платье войдет со мной в храм. Из этого следовал вывод, что Бог ничего не имеет против нашей связи, и Дьявол не имеет власти над ней — только мы сами способны продолжить либо прервать ее.
“Поделишься своей тайной?”, — спросила Ирина, когда мы вышли.
“Что-то про нас, и это меня радует”.
Прекрасно, когда любимый человек читает твои мысли, как это было в нашем случае. Мысленная эротика. Фантастика!
“Ванга предсказала мне огромный успех. За пределами страны”.
Я бесконечно радовался предсказаниям о нас обоих. Мы схватились за руки и добежали до берега таинственного озера, окутанного мглой и источавшего приятные испарения. То самое озеро, на берегу которого неожиданный смерч поднял бабу Вангу в воздух, когда она была еще девочкой, после чего она вернулась на землю, и, лишившись зрения, обрела дар прорицания.
Я положил руки на плечи Ирины. Мы поцеловались. Наши лица и тела исчезали во мгле, и мы касались друг друга вслепую. Трепет нашей плоти ощущался нами намного живее и чувственнее, чем когда-либо раньше. От испарений, исходивших от водоема, мы покрылись минеральным налетом и теперь представляли из себя внешне лишь отдаленное подобие людей. Очистившись в минеральном источнике от жажды саморазрушения, подобно ангелам мы светились в нашей созидательной любви, отодвинувшей страсть на второй план…
Все еще мокрые и счастливые, мы сели в машину. Я видел перед собой картину с образом Ванги. Спираль времени с ее лицом. В самой верхней ее части — в объятиях мы с Ириной, напоминающие Адама и Еву, и раскрытый для откровений череп бабы Ванги, окруженный символами наших воспоминаний.
» Ты нарисуешь это, когда меня уже не будет…»
Печалью веяло от этих слов, но я был счастлив. Счастлив от того, что над нашей с Ириной любовью не висело черное облако суицидного проклятия. Воспоминание о приключении на озере также переполняло меня теплом и радостью. Оно было самым приятным и самым коротким. Очень коротким.

Comments are closed.