Принц Папа Жан

Мы с Ирина трахались в моем ателье внутри пентаграммы

Мы с демоном трахались в моем ателье внутри пентаграммы, составленной на полу из тринадцати свечей. Пропитанный легковоспламеняющимися красками, пол в любой момент мог вспыхнуть от случайной искры. Выбор сделан. Чем медленно угасать, я лучше уподоблюсь мерцающему светлячку, который в любой момент подвергается опасности навсегда потухнуть в тени крыльев несчастной любви. Мне оставалось совершить последний, наигрешнейший ритуал и умереть, дабы найти в аду вечном утешение после всех ужасов ада земного. Но есть ли ад?! Если бы кто-то не придумал рая, то мы бы нашли его на земле в тех кратких счастливых мгновениях, которые наполняют жизнь светом и после которых нас поглощает зловонная трясина разочарований. Там не квакают лягушки, и нет комаров, и зеленые жрицы не служат культа духов гнилых водорослей и болотных огней. Это — болото умерших душ.
Тупая боль неумиротворенной души мучительнее самых утонченных пыток.
Свечи потухли, и по комнате распространился запах горелых красок… От них было больше дыма, чем пламени, и мы чуть не захлебнулись ядовитыми испарениями. Комнату объял мрак… Крылья демонов уносили нас по ту сторону мироздания. Это напомнило мне приключение с монопланом, когда мы совокуплялись над бездной. Теперь пропасть окружала нас со всех сторон… Корчась в приступах сухого кашля, мы мечтали глотнуть хоть немного воздуха и судорожно молились. Я знал, что одно-единственное слово вернет нас к жизни, но мне будто телеграфный столб в рот воткнули. Испуганный член нервно метался в пульсирующей вагине демона, я пытался хоть как-то отвлечь Ирину от летальных мыслей. Ирину бил озноб, но губы молчали, скрепленные печатью приближающейся гибели. Куда мы уходим?
Зачем мы это сделали?
Предсмертный столбняк сковал движения. Мы увядали и бледнели. Бедные, бедные Папа Жан и Ирина! Один только крик «Люблю тебя!» мог спасти нас. Одна-единственная картина в пропасти помогла бы нам выбраться из нее. Но во мраке “черных дыр” картины не выживают…
Я попытался закричать, услышав в ответ только отдаленное карканье и стоны. Наконец, “черная дыра” открыла свое дно. Тысячи исчадий ада извивались в одной скользкой куче, рвали мясо друг друга зубами, скользили хвостами по коже, оставляя на ней вязкий мокрый след. Океаны дьявольской спермы обтекали это тошнотворное месиво. Упоенно наслаждаясь болью, твари издавали в диапазоне, недоступном ни одному человеческому голосу, такие яростные стоны, что от них кровь застывала в жилах. Они занимались инфернальным сексом на раскаленных углях, посреди языков пламени, заволакиваемые клубами черного дыма. Демон снижал свой полет, опускаясь прямо на вершину зловонного нагромождения гнусных мутантов. Какая-то озабоченная мегера, источающая семя из всех трех влагалищ, обвила меня своими длинными щупальцами. Ее кнутовидный язык несколькими кольцами стянул мою шею, и в это время две другие подземные шлюхи уже растягивали меня на ложе, залитом липкой лавой. Ложе напоминало воронку. Прижав мою голову к клитору этой живой промежности, фурии начали сдавливать ее со всех сторон своими отвислыми грудями. Влагалище засасывало меня внутрь, чтобы там перемолоть мне кости — так же, как миллионы других вагин пытались когда-то сделать то же самое… Я не видел Ирину. Насмерть перепугавшись, я напряг всю волю, чтобы позвать ее, но в бархатных слоях вагины было так приятно… Я страшно возбудился, барахтаясь в пещере этого чертова огромного сопла, и мой разум помутился. Я просто улетал с этим незнакомым до сих пор ощущением, отдаваясь ему почти полностью,… почти, но не до конца! Что-то во мне еще осталось от Папы Жана, то, что еще не успела поглотить одержимая вагинальная трясина. Я услышал внутри себя и чистый голос, звучавший в пещере, и плач скрипки, и рокот водопада. Собрав последние силы, я закричал:
“Люблю тебя, Ирина!”
Алчная бездна выплюнула меня наружу, и я упал прямо в центр круга омерзительных фурий, немедленно набросившихся на меня. Я вновь крикнул что есть мочи:
“Люблю тебя, Ирина!”
Удушливый запах горелых красок ударил мне в нос. Окно было открыто, и последние искры пожара дотлевали на черном от сажи полу. Ирина лежала в обмороке. Я не знал, кто наш спаситель, и даже не затруднился выяснить это. Душу выворачивало от гадости и отвращения.
“Это были галлюцинации от паров ацетона!”, — поспешил я утешить себя, но сердце все еще колотилось от пережитого страха как паровой поршень. Его удары отдавались во мне глухим рефреном:
» Э — то — был — на — сто — я — щий — ад! — Э — то — был-…»
Свечи погасли. Мой взгляд остановился на этих расплывшихся бесформенных кусках воска, и я вспомнил о других свечах… В памяти зазвучали строки из моей поэмы «Жемчужное опьянение»:

Ты была моим искушением, и ты меня предала.
Ты все четыре сезона. Ты красный тюльпан.
Ты обвинение черное, ласкательство нежное
И уголь, горящий в моих руках.
Ты — моя рана, мое возбуждение, ты — воздух, удушье,
Библейское слово, бутон цветка и шпага стальная
И тайно купленный билет в рай.
Терновый венец из мира космического,
Шаги таинственные в сердце моем.
Дух поэтический, дух прозаический,
Воздух, ласкающий крылья и сон.
Черная скука моих радостей цветных,
Вечный мой призыв ночного сна.
Песня родника неугомонного,
Поцелуй во мраке губ горячих.
Отшумевшая радость моей безумной вечности
И счастье в пульсе мечты крылатой.
Нежность ласковость предвечности экзотической,
Трепет любви безумной, космической,
Экстаз, сумасшествие, земля и разум,
Сад, расцветающий и в пустыне оазис
Ты захотела иметь в мире все.
Осталась свободной только в своем прошлом.



Comments are closed.